Моррис Уэст
Адвокат дьявола

 http://publ.lib.ru
«Адвокат дьявола»: Книжное издательство; Хабаровск; 1991

Аннотация 

Роман австралийского писателя Морриса Уэста «Адвокат дьявола» переведен на двадцать семь языков, принес автору несколько крупных литературных премий и всемирную славу…
…На русском языке роман Морриса Уэста «Адвокат дьявола» печатается впервые.

Моррис Уэст
Адвокат дьявола

ГЛАВА 1

Его профессия состояла в том, чтобы готовить людей к встрече со смертью, и он изумился, осознав, что для него самого ее предстоящий визит оказался полной неожиданностью.
Человек, привыкший мыслить логически, должен знать: смертный приговор пишется на ладони каждому в день появления на свет. Хладнокровный, не обуреваемый страстями, не тяготящийся дисциплиной, тем не менее и он поначалу пытался всеми силами отогнать от себя мысль об иллюзорности бессмертия.
Смерть не должна извещать о своем прибытии, ей подобает войти, прикрыв лицо и руки, в самый нежданный час, войти мягко, неслышно, как приходит ее брат – сон, или быстро и неистово, как наступает миг слияния воедино мужчины и женщины, чтобы момент перехода в мир иной являл собой спокойствие и удовлетворенность, а не насильственный отрыв души от тела.
Соблюдение приличий. Этого ждали от смерти люди, об этом просили в молитвах и горько сожалели, получая отказ. Сожалел сейчас и Блейз Мередит, сидя на весеннем солнышке, наблюдая, как лебеди скользят по ровной поверхности пруда, молодые пары отдыхают на траве, а пудели важно вышагивают по дорожкам рядом с очаровательными хозяйками.
Посреди цветения жизни – молодой, изумрудной травы, наливающихся соками деревьев, качающихся под легким ветерком крокусов и нарциссов, под этим солнцем – на него, казалось, легла тень смерти. Окончательность приговора не вызывала сомнений. Его вынесли не линии ладони, но квадрат рентгеновской пленки.
– Карцинома! – палец хирурга на мгновение задержался в центре серой расплывчатости, затем двинулся к краю, следуя контуру опухоли. – Медленно растущая, но уже диагностируемая. Я их столько видел, что не могу ошибиться.
Всматриваясь в маленький, мерцающий экран, Блейз Мередит думал об иронии сложившейся ситуации. Он провел всю жизнь, открывая другим правду о них самих, о грехах, что мучили их, вожделениях, их позорящих. Теперь же смотрел на собственные внутренности, где опухоль разрасталась, как корень мандрагоры, приближая его последний час.
– Она операбельна? – ровным голосом спросил Мередит.
Хирург выключил подсветку экрана, и серая смерть растаяла в матовой глади. Затем сел, пододвинул настольную лампу так, чтобы свое лицо оставалось в тени, а голова пациента освещалась, словно музейный экспонат. Блейз Мередит, конечно, заметил эту уловку и понял ее смысл. Оба они были профессионалами. Каждый имел дело с человеческими существами. И знал, сколь важна отстраненность от страждущего, не позволяющая последнему выпить из тебя всю духовную энергию.
Хирург откинулся в кресле, взял со стола нож для резки бумага, на мгновение задумался, будто подбирая нужные слова:
– Я могу оперировать. В этом случае вы умрете через три месяца.
– А если без операции?
– Тогда вы проживете чуть дольше, но смерть будет более мучительной.
– На сколько дольше?
– Я даю вам шесть месяцев. Максимум, двенадцать.
– Трудный выбор.
– Да, но решать вы должны сами.
– Это я понимаю.
Хирург облегченно вздохнул. Худшее осталось позади. Он не ошибся в этом человеке. Интеллигентный, уравновешенный. Он переживает потрясение, свыкнется с неизбежным. И когда начнется агония, достойно встретит ее. Церковь убережет его от нужды, а потом похоронит с почестями. Никто не будет скорбеть о нем, это тоже зачтется, как высшая награда за обет безбрачия. Он уйдет из жизни без жажды ее удовольствий и боязни за неисполненные обещания.
Спокойный голос Блейза Мередита прервал размышления хирурга.
– Я подумаю над тем, что вы мне сказали. Если я откажусь от операции и захочу вернуться к работе, вы сможете дать мне подробную выписку из истории болезни для моего врача? Прогноз на будущее, возможно, рецепты?
– Разумеется, монсеньор Мередит. Но вы работаете в Риме, не так ли? К сожалению, я не знаю итальянского.
Блейз Мередит позволил себе улыбнуться.
– Я переведу выписку сам. Мне будет интересно.
– Восхищен вашим мужеством, монсеньор. Я не принадлежу к католической церкви, как, впрочем, и ни к какой другой, но полагаю, что в этот тяжелый момент вы найдете утешение в молитвах.
– Доктор, – просто ответил Мередит, – я слишком долго был священником, чтобы уповать на молитвы.
И теперь он сидел на скамейке в парке, под весенним солнышком, думая о коротком будущем, открывающем путь в вечность. Когда‑то, в студенческие годы Мередит слушал проповедь старого миссионера о воскрешении Лазаря. О том, как Христос встал перед замурованным склепом и приказал открыть его, как из склепа повеяло запахом разложившейся плоти, как Лазарь вышел на зов Христа, путаясь в погребальных одеждах, и остановился, щурясь от солнечных лучей. «Что чувствовал он в ту минуту? – вопрошал старик‑миссионер. – Какую цену заплатил за возвращение в мир живых? Осознавал ли он свою ущербность, ибо от роз веяло на него гнилью, а каждая девушка виделась волочащим ноги скелетом? Или, наоборот, шагал по земле, зачарованный новизной вновь обретенной жизни, с сердцем, полным любви и жалости к человеку?»
Мередит размышлял над этим много лет. Даже подумывал написать роман. Теперь наконец он получил ответ. Не существовало ничего слаще жизни, драгоценнее времени, милее прикосновения к росистой траве, дуновения ветерка, аромата распустившихся цветов, звука человеческого голоса, поднебесного пения птиц.
Его беспокоило возникшее противоречие. Он стал священником двадцать лет назад, подписавшись под утверждением, что жизнь – преходящее несовершенство, земля – тусклое отображение ее создателя, а бессмертная душа заточена в тленной плоти и рвется наружу, в распростертые объятия всемогущего Бога. А теперь, когда назначен срок освобождения собственной души, почему он не может принять его, если… если не с радостью, то хотя бы с уверенностью в себе?
Что привязывало его к тому, от чего он давно отказался? Женщина? Ребенок? Семья? Их у него не было. Собственность? Крошечная квартирка на Порта Анджелика, несколько риз, полки с книгами, скромное жалование конгрегации, ежегодная рента, оставленная матерью. Едва ли что‑либо из указанного выше могло бы помешать переступить порог великого откровения. Карьера? Тут он чего‑то достиг – аудитор Конгрегации ритуалов, личный помощник ведомства папской курии кардинала Маротты. Немалое влияние, полное доверие его преосвященства. Не так уж плохо сидеть под тенью папского трона. Наблюдать, как вертятся колесики сложного механизма высшей церковной власти. Жить, не заботясь о куске хлеба, иметь время на занятия, свободу действий в определенных пределах. Что‑то в этом есть… Но недостаточно для человека, жаждущего воссоединения души с создателем всего живого.
Может, в этом‑то вся загвоздка? Он никогда ничего не жаждал. Получал все, что хотел, не стремился к доступному. Принял духовный сан, обретя взамен безопасность, поддержку, широкое поле для приложения своих скромных талантов. Он достиг всего и, если никогда не просил счастья, то лишь потому, что не знал обратного. До тех пор, пока… пока не пришла последняя для него весна. Последняя весна, последнее лето. Ошметок жизни, выжатый досуха, а затем брошенный в урну. И горечь, отдающая неудачей и разочарованием. Какие заслуги мог принести он на суд божий? Что оставит после себя, за что будут помнить его люди?
Он не зачал ребенка, не посадил дерева, не заложил камень в фундамент дома или монумента. Ни на кого не накричал, никого не облагодетельствовал. Он работал в архивах Ватикана. И добрые дела его конгрегации касались не живых, а умерших. Он не кормил бедных, не исцелял больных, грешники не благословляли его за спасение души. Выполнял все, что от него требовалось, но умирал бесследно, понимая, что после похорон, не пройдет и месяца, его имя станет пылью в пустыне столетий.
Внезапно его охватил ужас. На лбу выступил холодный пот. Руки задрожали, и дети, игравшие в мяч около скамейки, попятились от изможденного, с посеревшим лицом священника, невидящие глаза которого уставились на сверкающую под солнцем поверхность пруда. Дрожь в руках постепенно прекратилась. Ужас отступил, Мередит успокоился. Благоразумие восторжествовало, и он начал думать, что предстоит сделать в отпущенный срок.
Когда он заболел, когда итальянские врачи поставили первый, предположительный диагноз, его потянуло в Лондон. Если он обречен, то хотел бы выслушать приговор на родном языке. Если его дни сочтены, он Предпочел бы подышать напоследок сладким воздухом Англии, побродить по долинам и холмам, послушать соловьев у старых церквей. Смерть здесь более естественная, даже дружелюбная, потому что англичане не одно столетие учили ее вежливости.
В Италии же смерть резкая, драматичная – финальный аккорд грандиозной оперы, с причитающим хором, взлетающими в воздух плюмажами, черными катафалками, проплывающими мимо величественных дворцов к мраморным склепам Кампо Санта.
В Англии все куда спокойнее – сдержанная молитва в церкви, зев могилы на зеленой траве средь замшелых памятников, обильные возлияния в обшитом дубом пабе напротив кладбищенских ворот.
Теперь и это оказалось иллюзией, трогательным заблуждением, не имеющим силы против коварного серого врага, окопавшегося в его животе. Он не мог избавиться ни от опухоли, ни от ощущения неудачи как в жизни, так и в служении Богу.
Что же оставалось? Лечь под нож? Укоротить агонию, усечь страх и одиночество до терпимых пределов? Не станет ли это новой неудачей, самоубийством, с которым никогда не смирится совесть, но которую могут оправдать моралисты? У него достаточно долгов, этот последний превратит его в полного банкрота.
Вернуться к работе? Сесть за старый стол под сводчатым потолком Дворца конгрегаций в Риме, открыть толстые фолианты, в которых почерком тысяч клерков занесены сведения о жизни, деяниях, писаниях давно умерших кандидатов в святые. Изучать их, анализировать. Ставить под вопрос добродетели этих людей, приписываемые им чудеса. Вносить новые записи. Ради чего? Чтобы очередного кандидата отвергли, потому что его поступки оказались не столь героическими, а добродетели весьма сомнительными? Или чтобы через полстолетия, а то и через двести лет Папа объявил в соборе святого Петра о внесении в календарь еще одного праведника?
Интересует ли их, умерших, что он о них пишет? Волнуются ли они о том, что скульптор высечет новую статую с нимбом над головой, а полиграфисты напечатают миллионы открыток с ликом новоиспеченного святого на одной стороне и перечнем его добрых дел на другой? Улыбаются ли они, глядя на своих льстивых биографов, или хмурятся при виде официальных прокуроров? Они умерли и давно прошли суд божий. Все остальное – приложение, постскриптум, суета. Новый культ, новое место поклонения, новая месса никоим образом не отразятся на них. Блейз Мередит, священник, философ, законник, может корпеть над бумагами двенадцать месяцев или двенадцать лет, но не добавит ни йоты к блаженству этих людей, не обречет их и на более страшные муки.
И тем не менее в этом заключалась его работа, и ему не оставалось ничего иного, как продолжить ее, потому что он слишком устал, чтобы браться за что‑то другое. Он будет ходить к мессе, работать во Дворце конгрегаций, иногда читать проповеди в английской церкви, выслушивать исповеди, заменяя коллегу, уехавшего в отпуск, каждый вечер возвращаться в квартирку на Порта Анджелика, немного читать, молиться перед сном, чтобы следующим утром повторить все сначала. Двенадцать месяцев. Потом он умрет. Неделю его будут поминать в мессе: «наш брат Блейз Мередит», затем он присоединится к сонму забытых…
В парке похолодало. Юноши стряхивали траву с пиджаков. Девушки оправляли юбки. Лебеди чинно поплыли к искусственным островам. Родители с детьми потянулись к выходу.
Пора. Самое время для монсеньора Блейза Мередита отодвинуть свои заботы и изобразить на лице вежливую улыбку перед тем, как прийти на чай в Вестминстер. Англичане – воспитанные и терпимые люди. Они не одобряют ни подчеркнутой святости, ни выставляемых напоказ пороков, считают, что лучше не пить, если быстро пьянеешь, а неприятности нужно держать при себе. Они подозрительны к святым, сдержаны с мистиками и уверены, что Бог исповедует те же взгляды. Даже в столь тяжкий час Мередит не мог изменить традиции, требующей забыть о собственных горестях и уделить внимание болтовне коллег.
Он поднялся со скамьи, постоял, словно прислушиваясь к своему телу, и пошел по направлению к Бромптон‑Роуд.

В тот теплый вечер доктор Альдо Мейер тоже не сидел без дела: он пытался напиться, побыстрее и с минимумом неприятных ощущений.
Он коротал время в винном магазине с низким потолком и земляным полом, в компании грубого мужлана‑хозяина и коренастой девицы‑подавальщицы. Ее черное платье едва не лопалось на груди. Пил доктор огненную граппу, призванную утолить любую печаль.
Он сидел на грубо сколоченной скамье, наклонившись вперед, уставившись в чашку. Хозяин облокотился на стойку бара, выковыривая из зубов остатки ужина. Девушка замерла у стены, готовая наполнить чашку по первому знаку доктора. Сначала он пил быстро, задыхаясь после каждого глотка, затем медленнее, по мере того, как алкоголь начал снимать напряжение. Последние десять минут он не пил вовсе. Казалось, чего‑то ждал, прежде чем сдаться на милость затаившегося в чашке беспамятства.
В сорок девять лет доктор выглядел стариком. Седые волосы, обтянутое сухой кожей лицо, тонкий с горбинкой нос, длинные пальцы. Потрепанный костюм давно устаревшего покроя, старые, но начищенные ботинки, чистая рубашка со свежими пятнами траппы. Всем своим обликом он разительно отличался от девушки и хозяина магазинчика, судя по всему, никогда не покидавших пределов деревни.
Джимелло Миноре находилось далеко от Рима и еще дальше от Лондона, убогий винный магазин не шел ни в какое сравнение с Дворцом конгрегации, но доктор Альдо Мейер, как и Блейэ Мередит, думал о смерти и, несмотря на скептицизм, размышлял, кого же можно причислять к святым.
После полудня его позвали в дом Пьетро Росси, у жены которого десять часов назад начались родовые схватки. Повитуха не знала, что и делать, в комнату набились женщины, кудахтающие, словно наседки, а Мария Росси стонала и извивалась от боли на широкой кровати. Мужчины собрались на улице, тихо переговаривались, передавая из рук в руки бутылку вина.
Когда подошел доктор, они замолчали, исподлобья глядя на него, а Пьетро Росси ввел его в дом. Альдо Мейер прожил среди этих людей двадцать лет, но так и остался для них чужим. Бывали случаи, когда его участие в их жизни становилось необходимым, но никогда его не принимали с распростертыми объятиями.
В доме доктора встретили те же молчаливые враждебность и подозрительность. Стоило ему наклониться над кроватью, пальпируя вздувшийся живот Марии, как повитуха и мать роженицы встали у него за спиной, а крик, сопровождающий очередную схватку, вызвал недовольный ропот женщин, словно он причинял пациентке излишнюю боль.
Мейеру хватило трех минут, чтобы поставить диагноз: надежды на нормальные роды нет. Спасти женщину могло только кесарево сечение. Подобная перспектива не обеспокоила Мейера. Ему не раз приходилось оперировать рожениц – при любом освещении, на кухонных столах и широких лавках. Горячая вода, анестетики и крепкое здоровье крестьянок обычно гарантировали благополучный исход.
Он ожидал возражений: привык к тупому упрямству этих людей, их страху перед ножом хирурга. Но вспыхнувший вулкан ненависти удивил и его. Начала свару мать роженицы, низкорослая толстуха с гладкими волосами и черными, змеиными глазками. Она налетела на Мейера, как коршун:
– Я не допущу, чтобы ты резал мою девочку. Мне нужны живые внуки, а не мертвые. Доктора все одинаковые. Если вы не можете лечить, то начинаете резать, а потом хороните. Не подходи к моей дочери! Надо дать ей время, и ребенок выскочит, как горошина из стручка. Я рожала двенадцать раз. Уж я‑то знаю. Не все они выходили легко, но я их рожала. И не нуждалась в услугах мясника, чтобы вырезать их из меня.
Взрыв пронзительного смеха заглушил стоны роженицы. Альдо Мейер смотрел на нее, не обращая внимания на остальных женщин.
– Без операции она умрет до полуночи.
Раньше такая прямота, его полное презрение к невежественным доводам крестьян срабатывали безотказно. Но женщина рассмеялась ему в лицо:
– Как бы не так, еврей! И знаешь почему? – Она достала из‑за пазухи выцветшую красную тряпицу и сунула ее под нос Мейеру. – Знаешь, что это такое? Конечно, нет, ты же неверный, убийца христианских младенцев. Теперь у нас есть святой. Настоящий святой! Со дня на день об этом объявят в Риме. Это клочок его рубашки, которую он носил при жизни и в которой умер. На ней остались пятна его крови. Он творил чудеса. Истинные чудеса. Они записаны в документах. О них знает Папа. Неужели ты можешь сделать больше, чем он? Ты? Так кого мы выберем, подруги? Нашего святого Джакомо Нероне или этого типа?!
Роженица громко закричала от боли, женщины притихли, а ее мать сунула руку под одеяло и круговыми движениями начала потирать огромный живот красной тряпицей. Мейер молчал, подбирая слова. Заговорил он, когда схватка кончилась и крики перешли в слабые стоны.
– Даже неверный знает, что грешно сидеть в ожидании чуда, не помогая себе и близким. Нельзя отказываться от услуг медицины и ждать исцеления от святых. Кроме того, Джакомо Нероне еще не святой. И пройдет немало времени, прежде чем в Риме приступят к разбору его дела. Молитесь ему, если хотите, просите, чтобы он укрепил мою руку, а женщине дал сильное сердце. Довольно болтовни. Несите горячую воду и чистые полотенца. У нас мало времени.
Никто не пошевельнулся. Мать роженицы преграждала ему путь к кровати. Женщины выстроились полукругом, оттесняя его к двери, где с каменным лицом застыл Пьетро. Мейер резко повернулся к нему.
– Ну, Пьетро! Ты хочешь ребенка? Хочешь, чтобы твоя жена осталась живой? Тогда, ради бога, послушай меня. Если я немедленно не начну операцию, она умрет, а вместе с ней и ребенок. Ты знаешь, что в моих силах спасти ее. Тебе скажут об этом человек двадцать в этой деревне. Но тебе не известно, на что способен Джакомо Нероне, даже если он и святой… в чем я очень сомневаюсь.
Пьетро Росси упрямо покачал головой.
– Негоже вспарывать живот женщине, как какой‑то овце. Кроме того, Нероне необычный святой. Это наш святой. Он жил среди нас. Он – наш хранитель. Вам лучше уйти, доктор.
– Если я уйду, твоя жена не переживет ночи.
Его взгляд разбился о непроницаемое лицо крестьянина.
«Как мало я о них знаю, – в отчаянии подумал Мейер. – Как мне бороться с их невежеством?»
Пожав плечами, он подхватил саквояж с инструментами и направился к двери. На пороге остановился и еще раз обратился к Пьетро:
– Позовите отца Ансельмо. Она может умереть с часу на час.
Мать роженицы презрительно плюнула на пол, повернулась к кровати и, бормоча молитвы, вновь завозила красной тряпицей по животу дочери. Женщины молча смотрели на доктора. Ему не оставалось ничего другого, как уйти. Шагая по вымощенной булыжником улице, он чувствовал, как взгляды мужчин, словно ножи, впиваются ему в спину. Вот тогда он решил напиться.
Для Альдо Мейера, давнего либерала, верящего в светлое будущее, решение это являлось признанием полного своего поражения. Желание помогать этим людям окончательно угасло. Они ничем не отличались от ненасытных коршунов. Они могли выклевать ему сердце и бросить тело в придорожную канаву. Он страдал за них, сражался за них, жил с ними, пытался хоть чему‑то их научить, они же брали все и ничуть не менялись. Они насмехались над знанием, но, будто дети, жадно тянулись к легендам и суевериям.
Только церковь могла управлять ими, хотя и мучила их демонами, навязывала святых, обхаживала плачущими мадоннами с толстыми младенцами. Она грабила их дочиста ради нового подсвечника, но не могла или не хотела открыть для них пункт противотифозных прививок. Их матери сгорали от туберкулеза, дети ходили с распухшими селезенками из‑за повторяющихся приступов малярии, но они продали бы душу дьяволу, лишь бы не глотать таблетки, пусть даже купленные на деньги доктора.
Они жили в лачугах, где порядочный фермер не стал бы держать коров. Они ели оливки, макароны, хлеб, обильно политый растительным маслом, козье мясо по праздникам, если могли позволить себе такую роскошь. На их холмах не росли деревья, и дожди смывали с их полей тонкий слой плодородной почвы. Их вино было слабым, урожаи – ничтожными. Ходили они, волоча ноги, как ходят те, кто мало ест и много работает.
Землевладельцы нещадно эксплуатировали их, но они липли к ним, как дети. Священники часто спивались и волочились за юбками, но крестьяне кормили их и смиренно терпели их выходки. Если лето запаздывало или выдавалась суровая зима, оливковые деревья вымерзали, и в горах начинался голод. Дети не учились, у государства не доходили руки до далеких деревень, а они не желали подменять власти, хотя сами могли бы построить школу. Они не могли платить учителю, но собирали последние лиры на канонизацию нового святого, хотя в календаре хватало и старых.
Альдо Мейер вглядывался в темные глубины граппы, не видя ничего, кроме безнадежности, разочарования, отчаяния. Он поднял чашку и выпил ее залпом. Горло ожгло, как огнем, но ему не стало легче.
Он приехал сюда изгнанником, когда фашисты ополчились на евреев и левых либералов, предоставив им выбор между захолустьем Калабрии и каторжными работами на острове Липари. Они наградили его титулом медицинского советника, но не назначили жалования, не дали ни лекарств, ни антисептиков. Он приехал с саквояжем инструментов, флаконом с таблетками аспирина и справочником практикующего врача. Шесть лет он боролся, интриговал, льстил, шантажировал, чтобы организовать хотя бы элементарное медицинское обслуживание в регионе, где властвовали недоедание, малярия, тиф.

Он поселился в полуразвалившемся доме и собственными руками привел его в божеский вид. С помощью кретина‑батрака обрабатывал два акра тощей земли. Больница занимала одну из комнат. Оперировал он на кухне. Крестьяне платили ему продуктами, если платили вообще. Он выбивал у местных властей лекарства и хирургические инструменты. Работа была тяжелой, но ее скрашивали редкие минуты триумфа, когда ему казалось, что еще чуть‑чуть – и крестьяне примут его в свой замкнутый круг.
Когда союзники форсировали Мессинскнй пролив и начали медленно продвигаться в глубь полуострова, он бежал и присоединился к партизанам, а после капитуляции Италии поехал в Рим. Но он отсутствовал слишком долго. Прежние друзья умерли, новых найти не удалось. Маленькие победы прошлых лет звали его на новые подвиги. Обретенная свобода, деньги, стремление к переменам могли сотворить чудо на юге Италии. Таким чудотворцем и решил стать Альдо Мейер.
И он вернулся в старый дом, в ту же деревню, окрыленный новыми идеями, обретший вторую молодость. Он будет не только доктором, но и учителем, создаст организацию, которая объединит всех, привлечет средства из Рима и от заморских благотворительных фондов. Он научит крестьян личной гигиене и агротехническим приемам повышения плодородия почвы, сохранения воды. Он подготовит молодых учеников, которые понесут свет знания в самые отдаленные уголки. Он станет проповедником прогресса там, где время остановилось три столетия назад.
За двенадцать лет та прекрасная мечта превратилась в унылую иллюзию. Доктор допустил ошибку, типичную для либералов. Поверил, что эти люди готовы изменить условия своей жизни, что добрая воля встретит добрую волю. Его планы потерпели крушение из‑за корыстолюбия чиновников, консерватизма церкви, недоверия и жадности невежественных крестьян.
И винные пары не могли скрыть правду: эти люди победили, он проиграл. И тут уж ничего не попишешь.
Сквозь вечерние сумерки до стойки бара донеслись женские вопли. Девушка и хозяин магазинчика обменялись коротким взглядом, перекрестились. Доктор встал, покачиваясь, подошел к двери, выглянул наружу.
– Она умерла, – прохрипел хозяин магазина.
– Скажи об этом вашему святому, – ответил Альдо Мейер. – Я иду спать.
Как только он скрылся за дверью, девушка показала ему язык и вновь перекрестилась.
А скорбные крики не утихали, преследуя его по вымощенной булыжником улице. Они барабанили в дверь, рвались в окна и не отступили, даже когда доктор забылся тяжелым, беспокойным сном.

Незадолго до захода солнца кардинал Маротта вышел в сад своей виллы на Париоли. Далеко внизу город оживал после душного дня, возвещая об этом гудками автомобилей, треском мотоциклов, криками торговцев. Туристы возвращались с экскурсий в собор святого Петра и Павла, Колизей. Цветочницы ходко сбывали свой товар. Закат еще красил багрянцем вершины холмов, но среди серых городских стен сгущался насыщенный пылью полумрак.
На Париоли, где воздух чист, а улицы пустынны, его преосвященство неторопливо прохаживался среди кустов жасмина. Высокие стены и кованые ворота охраняли его покой, а бронзовые гербовые барельефы напоминали о статусе и титулах кардинала Маротты, архиепископа Акрополиса, профессора Сант‑Клемента, префекта Конгрегации ритуалов, пропрефекта Высшего трибунала, члена Комиссии по толкованию канонического закона, протектора сыновей святого Иосифа и дочерей непорочной Марии, входящего в состав руководства еще двадцати крупнейших организаций католической церкви. Его преосвященство любил подтрунивать над многочисленными титулами, дающими ему немалую власть, но за внешним добродушием скрывались изворотливый ум и железная воля.
Невысокий ростом, с круглым животиком, миниатюрными руками и ногами, двойным подбородком и высоким лбом, лысой, как бильярдный шар, головой. Его серые глаза лучились добротой, а маленький ротик алел на оливковом лице. Красную кардинальскую камилавку он получил совсем молодым, в шестьдесят три года. Он много работал, но его энергии хватало и на хитроумные интриги, которыми так знаменит Ватикан.
Кто‑то видел в нем следующего Папу, иные, гораздо большим числом, полагали, что кандидату на престол святого Петра должно главным образом заботиться о моральном облике духовенства и мирян, а уж во вторую очередь уделять время дипломатии. И Маротта спокойно ждал очередного конклава. Пусть он не станет Папой, но кардинальскую шляпу у него не отберут. Кроме того, почтенный возраст нынешнего Папы отнюдь не свидетельствовал, что он должен умереть со дня на день, и вряд ли его святейшество стал бы выказывать благосклонность тем, кто мечтает о его месте.
Прогуливаясь по саду, Маротта наблюдал, как солнце закатывается за холмы, и размышлял о накопившихся проблемах в полной уверенности, что в конце концов все они благополучно разрешатся.
Он имел право на отдых. Поднимаясь по ступеням карьеры, Маротта достиг высокого плато, откуда его не могли столкнуть ни злой умысел, ни опала. До конца своих дней он остается кардиналом, князем церкви, навечно посвященным в сан, гражданином самой маленькой и самой неуязвимой страны в мире. Совсем неплохое достижение для человека, которому едва перевалило за шестьдесят. К тому же, его не обременяли ни жена, ни дети, не искушала плотская страсть. А талант и честолюбие шептали, что он еще не исчерпал себя.
Следующий шаг мог забросить его на трон святого Петра, вознесенный высоко, парящий между миром людей и вратами рая. Папа получал от предшественника не только перстень с изображением Рыбака и тиару, но и все грехи мира, свинцовой тяжестью ложащиеся на его плечи. Папа стоял на самой вершине, в полном одиночестве. Смотрел на расстилающийся внизу ковер стран, а на него самого взирал господь Бог. Только дурак мог завидовать власти, славе и ужасу того, кто достиг такого предела. Кардинал же Маротта был далеко не дурак.
В этот час сумерек и жасмина его занимали собственные заботы, а в их числе – письмо от епископа Валенты, маленькой епархии в захудалой части Калабрии. Епископа уже знали, как реформатора, готового к участию в политической жизни. Пару лет назад он наделал немало шума, лишив сана нескольких деревенских священников, уличенных в связях с женщинами, и отправив на пенсию полдюжины стариков. На последних выборах в Калабрия христианские демократы получили значительно больше голосов, чем ранее, и Папа послал епископу благодарственное письмо. Однако более тщательное рассмотрение результатов выборов показало, что дополнительные голоса получены за счет монархистов, а коммунисты сохранили и даже чуть упрочили свои позиции…
Епископ прислал простое и ясное письмо, слишком простое и слишком ясное, чтобы не вызвать подозрений такого искушенного политика, как кардинал Маротта.
Начиналось оно с приветствий, пышных и почтительных, от бедного епископа своему царственному собрату. Далее речь шла о петиции, полученной епископом от священника и прихожан деревень Джимелли деи Монти с просьбой о проведении расследования, ставящего целью приобщение к лику блаженных слуги божьего Джакомо Нероне.
Джакомо Нероне убили партизаны‑коммунисты, и обстоятельства его смерти позволяли назвать ее мученической. После гибели Нероне в деревнях и ближайшей округе началось его стихийное почитание, и несколько случаев чудесного исцеления страждущих местные жители отнесли на его счет. Предварительное следствие подтвердило доброе имя Нероне и несомненность чудесных исцелений. Поэтому епископ склонялся к тому, чтобы одобрить петицию и начать официальное рассмотрение дела Нероне. Но прежде чем принять окончательное решение, он обращался за советом к его преосвященству, префекту Конгрегации ритуалов, и просил прислать из Рима двух мудрых и благочестивых священников: постулатора для организации и проведения расследования и защитника веры или адвоката дьявола для скрупулезной проверки представленных доказательств и показаний свидетелей в полном соответствии с каноническим законом.
Письмо касалось и многого другого, но суть заключалась в том, что епископу хотелось иметь святого в своей епархии. К тому же, очень нужного святого, замученного коммунистами. Святость того или иного слуги божьего могло установить только официальное расследование, проведенное сначала в епархии, а затем – в Риме, под руководством Конгрегации ритуалов. Первое обычно проводилось лицами, назначенными самим епископом при его непосредственном участии. Провинциальные епископы всегда очень ревниво относились к своей автономии. Почему же епископ Валенты обратился в Рим уже на этом этапе?
Эудженио Маротта погрузился в глубокое раздумье.
Деревни Джимелли деи Монти затерялись в южной Италии, где быстро расцветали и тут же умирали религиозные культы, где веру покрывал толстый слой предрассудков, где крестьяне одной и той же рукой крестились и отгоняли злого духа, где на стену вешали икону, а над амбарной дверью прибивали языческие рога. Епископ хитрил. Святой принес бы пользу епархии, но он не хотел, чтобы его репутация зависела от исхода расследования.
Если оно пройдет удачно, епископ получит не только собственного святого, но и дубинку против коммунистов. В случае отрицательного результата вина падет на мудрых и благочестивых посланцев Рима. Его преосвященство довольно хмыкнул. Приглядись к южанину, и обязательно увидишь лисицу, которая чуть ли не за милю чует ловушки и обходит их стороной, подбираясь к курятнику.
Разумеется, на карту ставилась не только репутация провинциального епископа. Следовало учитывать политические аспекты: до выборов оставалось двенадцать месяцев. Общественное мнение чутко реагировало на вмешательство Ватикана в государственные дела. Аитиклерикалы с радостью использовали любую возможность опорочить церковь, и не стоило лить воду на их мельницу.
Затрагивались и более глубинные вопросы, имеющие отношение не столько к настоящему, но к вечному. Признание человека блаженным означало, что он – героический слуга Бога, пример для верующих и их защитник. А совершенные им чудеса – свидетельства того, что в его действиях, вне всякого сомнения, проявлялась божья воля, призванная смягчить или отменить законы природы. Тут никто не имел права на ошибку. Собственно для предотвращения таких ошибок и была образована Конгрегация ритуалов. Но не ко времени проявленная активность, поспешное расследование могли вызвать грандиозный скандал и ослабить веру миллионов в непогрешимость церкви, утверждающей, что ее действиями руководит святой дух.
От вечерней прохлады по телу его преосвященства пробежала дрожь. Власть закалила Маротту, лишила многих иллюзий, но и он нес на своих плечах груз веры, а в сердце – боязнь дьявола.
Менее других он мог позволить себе ошибиться. Слишком многое зависело от него. И наказание могло оказаться весьма жестоким. Несмотря на громкие титулы и соответствующее почтение мирян, главной его заботой были души людей – их спасение или проклятие. Церковные жернова могли перемолоть и споткнувшегося кардинала, и согрешившего священника. Так он ходил и думал, пока из города не донесся звон колоколов, в саду пронзительно не застрекотали цикады.
Да, пусть епископ одержит маленькую победу. Маротта пошлет в Валенту мудрых и благочестивых: постулатора для организации и проведения расследования и адвоката дьявола – для проверки доказательств и опроса свидетелей. При этом главная роль отводилась адвокату дьявола. Официальный титул точно отражал суть его деятельности: защитник веры. Ревизор святости, охраняющий чистоту религии даже ценой погубленных жизней и разбитых сердец. Образованный, беспристрастный, щепетильный. Хладнокровный в суждениях, жесткий в приговоре. Ему могло недоставать милосердия и жалости, но не четкости в решениях. Такие люди встречались не часто, а те, что имелись в распоряжении Маротты, занимались другими делами.
Тут он вспомнил Блейза Мередита, отмеченного печатью смерти. Мередит обладал необходимыми достоинствами. К тому же английское происхождение исключало причастность к внутренней политике Италии. Но будет ли у Мередита желание взяться за это расследование? Хватит ли ему времени? Если обследование в Лондоне подтвердит первоначальный диагноз, Мередит, возможно, откажется от столь сложного поручения.
Дальнейшее зависело от решения Мередита. Кардинал еще раз обошел сад и направился к вилле, чтобы прочесть слугам вечернюю молитву.

ГЛАВА 2

Два дня спустя Эудженио Маротта сидел в своем кабинете за большим, инкрустированным бронзой столом и беседовал с Блейзом Мередитом. Его преосвященство выспался, съел легкий завтрак, его полное добродушное лицо блестело после бритья. Стены просторной комнаты украшали картины в золоченых рамах, пол устилал толстый ковер.
Англичанин, наоборот, казался маленьким, серым, ссохшимся. Сутана болталась на его тощем теле, и алый кант лишь подчеркивал землистый цвет кожи. Усталость туманила ему глаза, в уголках рта собрались глубокие морщины боли. Голос звучал вяло и невыразительно:
– Вот и все, ваше преосвященство. В лучшем случае у меня двенадцать месяцев. Возможно, лишь половина для нормальной работы.
Кардинал выдержал паузу, с печалью глядя на Мередита.
– Я скорблю о вас, друг мой. Разумеется, каждому из нас суждено умереть, но привыкнуть к этому невозможно.
– Мы, однако, лучше других должны быть готовы к встрече со Всевышним, – губы Мередита разошлись в сухой улыбке.
– Нет! – всплеснул руками Маротта. – Не надо переоценивать себя. Мы же обычные люди, ставшие священниками по выбору и призванию. Мы даем обет безбрачия, потому что того требует канонический закон. Это карьера, профессия. Влияние, которым мы пользуемся, – милостыня, которую раздаем, не зависят от наших достоинств. Конечно, лучше бы нам быть святыми, чем грешниками, но, как и наши мирские братья, мы обычно находимся где‑нибудь посередине.
– Слабое утешение, ваше преосвященство, для того, кто стоит на пороге высшего суда.
– Тем не менее это правда, – спокойно заметил кардинал. – Я давно служу церкви, мой друг. Чем выше поднимаешься, тем больше видишь, и куда отчетливей. Утверждение о том, что принадлежность к духовенству прибавляет святости, а обет безбрачия облагораживает не более, чем религиозная легенда. Если священник до сорока пяти лет не залезет в женскую постель, скорее всего его не потянет туда до конца жизни. Среди мирян тоже много холостяков. Но мы все подвержены гордыне, честолюбию, лени, жадности. Зачастую нам труднее, чем другим, спасти свою душу. Мы должны идти на жертвы, смирять желания, нести любовь и терпение. Мы можем меньше грешить, но это не означает, что в конце пути нам гарантировано вечное блаженство.
– Душа у меня пуста, – поник головой Мередит. – Я не совершил зла, в котором мог бы раскаяться, или доброго поступка, который мог бы поставить себе в заслугу. Я ни за что не боролся. Я не могу показать даже шрамов.
Кардинал откинулся в кресле, его пальцы играли большим желтым камнем перстня. Тишину нарушало лишь тикание больших золоченых часов на каминной доске.
– Если хотите, я могу освободить вас от ваших обязанностей, – задумчиво сказал он. – Назначу вам пенсию из фондов конгрегации. Вы сможете спокойно пожить и…
Блейз Мередит покачал головой.
– Вы очень добры, ваше преосвященство, но я не привык сидеть сложа руки. Я предпочел бы продолжить работу.
– Но настанет день, когда придется оставить ее. Что тогда?
– Я лягу в больницу. Последние дни, вероятно, будут самыми мучительными. А потом… – он развел руками, признавая полное поражение. – Finita la commedia. Если моя просьба не покажется вам чрезмерной, я бы хотел, чтобы меня похоронили в церкви вашего преосвященства.
Маротту тронуло мужество этого усталого, смертельно больного человека. Он еще не поднялся на свою Голгофу, но шел на нее с достоинством, столь свойственным англичанам. Прежде чем кардинал успел ответить, Мередит продолжил.
– Как я понимаю, ваше преосвященство, вы собираетесь дать мне какое‑то поручение… Не могу обещать, что принесу много пользы.
– Любое поручение вы выполняете лучше, чем вам кажется, мой друг, – ответил Маротта. – И делаете больше, чем обещаете. Кроме того, занявшись делом, которое я имею в виду, вы не только окажете мне большую услугу, но… возможно… поможете и себе.
И, не дожидаясь возражений Мередита, рассказал о письме епископа Валенты, его просьбе прислать адвоката дьявола для проверки святости Джакомо Нероне.
Мередит слушал внимательно, как юрист, вникающий в подробности нового судебного дела. В него словно вливались живительные соки. Глаза заблестели, спина выпрямилась, на запавших щеках затеплился румянец. Эти перемены не ускользнули от внимания Эудженио Маротты. Закончил он вопросом:
– Так что вы об этом думаете?
– Епископ поступил неблагоразумно, – твердо ответил Мередит. – Это политический ход, и я отношусь к нему с недоверием.
– Церковь не может существовать вне политики, – напомнил ему Маротта. – Человек – политическое животное с бессмертной душой. Нельзя отделить одно от другого, как нельзя разграничить различные направления деятельности церкви. Ее предназначение в том, чтобы придать духовное начало материальному развитию. Мы объявляем святого покровителем телевидения. Что это означает? Новый символ давней истины; прогресс направлен на добрые дела, во может быть обращен во зло.
– Избыток символов может затуманить лицо реальности, – сухо возразил Мередит, – Если святых слишком много, дискредитируется само понятие святости. Я всегда полагал, что основная задача Конгрегации ритуалов не в выявлении новых святых, а в содержании их притока.
Кардинал кивнул.
– В определенном смысле вы правы. Но в данном случае, как и во всех остальных, инициатива исходит не от нас. Расследование начинает епископ и проводит в своей епархии. Только потом документы направляют нам. Мы не можем своей властью запретить расследование.
– Мы можем посоветовать не начинать его.
– На каком основании?
– Нецелесообразно. Совершенно неподходящий момент. Скоро выборы. Партизаны‑коммунисты убили Нероне в последний год войны. Зачем он нам нужен? Для победы на выборах или укрепления веры?
Губы кардинала изогнулись в иронической улыбке:
– Полагаю, наш брат‑епископ хочет убить двух зайцев. Похоже, ему это удастся. Сотворенные чудеса получили признание, в народе стихийно возникло поклонение Джакомо Нероне. Естественно, епископ не мог оставить это без внимания, Предварительное выяснение обстоятельств жизни и смерти Нероне вроде бы подтвердило проявление божьей воли в его действиях. Далее все идет автоматически… вынесение вопроса о причислении к лику блаженных на суд епископа. Едва это произойдет, о Нероне напишут все газеты Италии. Туристические агентства организуют экскурсии. Местные торговцы воспользуются именем Нероне в рекламных целях. Избежать этого не удастся. Но мы можем направить местную активность в определенное русло. Поэтому я хочу удовлетворить просьбу нашего брата‑епископа и назначить вас адвокатом дьявола.
Мередит на мгновение задумался, затем покачал головой:
– Я болен, ваше преосвященство, и могу не оправдать ваше доверие.
– Позвольте мне самому судить об этом, – холодно возразил кардинал. – Кроме того, я уверен, что участие в этом расследовании поможет и вам.
– Не понимаю.
Кардинал отодвинул резное, с высокой спинкой кресло и встал. Подошел к окну, раздвинул тяжелые портьеры. Золотисто‑алые лучи утреннего солнца залили кабинет, новыми красками заиграли узоры на ковре. Блейз Мередит прикрыл глаза рукой. Кардинал смотрел в сад. Потом заговорил, стоя спиной к Мередиту, но в его голосе слышалось искреннее сострадание.
– То, что я собираюсь сказать вам, монсеньор, не более, чем предположение. Я не ваш духовник, не могу заглянуть к вам в душу, но уверен, что вы переживаете кризис. Вы, как и многие здесь, в Риме, профессиональный священник, выбрали религиозную карьеру. В этом нет ничего зазорного. Стать настоящим профессионалом само по себе большое достижение. Это удается далеко не всем. Но внезапно вы осознаете, что этого недостаточно. Вы озадачены, даже испуганы. И не знаете, как восполнить недостающее. Частично дело заключается в том, что вы и я, и другие, такие же, как мы, давно забыли о наших пастырских обязанностях. Разорвалась связь с людьми, которые содержат нас для общения с Богом. Мы принизили веру до интеллектуальной идеи, сухого изложения божьей воли, мы не видим, как она проявляется в повседневной жизни народа. Мы утратили сострадание, страх, любовь. Превратились в хранителей чудес, но лишились благоговейного трепета перед ними. Нами правит канонический закон, а не милосердие. Как все администраторы, мы верим, что без нас мир погрузится в пучину хаоса, что мы несем на плечах всю христианскую церковь. Это неправда. Но некоторые наши братья не догадываются об этом до конца жизни. Вам повезло, что на пороге смерти вы почувствовали неудовлетворенность… да, даже сомнение, я уверен, что вы ступили в пустыню искушения… Поэтому я все более убеждаюсь, что расследование пойдет вам на пользу. Вы уедете из Рима, окажетесь в одной из самых захолустных провинций Италии. Восстановите жизнь умершего человека по словам тех, кто жил рядом с ним – бедных, невежественных, изгнанных из отчего дома. В конце концов, не так уж и важно, окажется он грешником или святым. Вы будете жить среди простых людей, говорить с ними. И там, возможно, найдете лекарство, которое излечит болезнь вашей души.
– Что это за болезнь, ваше преосвященство? – смиренность голоса Мередита, беспомощность, звучащая в его голосе, глубоко тронули кардинала. Он обернулся. Мередит сидел, наклонившись вперед, закрыв лицо руками. Ответил Маротта не сразу:
– В вашей жизни нет страсти, сын мой. Вы не испытали ни любви к женщине, ни ненависти к мужчине, ни жалости к ребенку. Вы давным‑давно ушли в себя и стали чужим в человеческой семье. Вы ничего не просили, но и ничего не давали. Вам неведомы ни добродетель бедности, ни благодарность за разделенное страдание. Вот ваша болезнь, крест, который вы взвалили на себя. Отсюда ваши сомнения и страхи, ибо не может человек любить Бога, если он не любит людей.
– С чего же начинается любовь?
– С потребности, – твердо ответил Маротта. – Потребности тела и потребности души. Человек жаждет первого поцелуя, и его первая истинная молитва произносится, когда помыслы устремляются к потерянному раю.
– Я так устал, – выдохнул Блейз Мередит.
– Идите домой и отдыхайте, – ответил Маротта. – Завтра утром вы можете ехать в Калабрию. Представьтесь епископу Валенты и приступайте к делу.
– Вы жестокий человек, ваше преосвященство.
– Люди умирают каждый день. Некоторым уготованы вечные муки, другим – блаженство, но работа церкви должна продолжаться. Идите, сын мой, с миром и во имя господа.

В одиннадцать утра Блейз Мередит выехал из Рима в Калабрию. Его багаж состоял из маленького чемодана с одеждой и саквояжа, в котором лежали требник, блокноты для записей и рекомендательное письмо епископу Валенты от префекта Конгрегации ритуалов. Ему предстоял десятичасовой путь в душном, жарком вагоне «скорого» поезда, заполненном калабрийцами, возвращающимися с паломничества в Святой город.
Тех, кто победнее, загнали, словно скот, в вагоны второго класса, более состоятельные паломники заполнили первый класс, разложив вещи по сидениям и багажным полкам. Мередит оказался зажатым между полной матроной в шелковом платье и смуглолицым священником, непрерывно сосущим мятные пастилки. Напротив уселась крестьянская семья. Четверо детей трещали без умолку и толкали друг друга. Окна были плотно закрыты.
Мередит достал требник с твердой решимостью почитать молитвы, но сдался уже через десять минут. От спертого воздуха к горлу подступила тошнота, вопли детей, словно иглы, впивались в уши. Он попытался задремать, но толстуха все время ерзала, а шумное чавкание священника сводило его с ума. Наконец, не выдержав, Мередит поднялся, вышел в коридор и облокотился на поручень, наблюдая за проносящимися мимо полями и фермами.
Изумрудно зеленела молоденькая травка. Солнце высушило умытые весенними дождями фасады домов. Даже развалины акведуков и древних римских вилл кое‑где покрылись свежим мхом, меж камней пробивались к свету цветы. Чудо возрождения природы проявлялось в Италии более ярко, чем в любой другой стране. Эту землю нещадно эксплуатировали сотни лет, леса давно извели, реки пересохли, холмы разъедала эрозия, плодородная почва обратилась в пыль. И тем не менее каждую весну начинался праздник листвы, травы, цветов. Даже в горах, на иззубренных туфовых склонах появлялся зеленый налет, напоминавший о том, что когда‑то здесь паслись тучные стада.
Если дать земле отдохнуть, думал Мередит, хотя бы на пятьдесят лет очистить ее от людских орд, она снова набралась бы сил. Но этого никогда не случится. Люди будут плодиться и плодиться, а земля – умирать у них под ногами, пусть медленно, но все же быстрее, чем инженеры и агрономы смогут восстанавливать ее плодородие.
От проносящихся мимо, залитых солнцем просторов у Мередита заболели глаза, и он посмотрел на тех, кого выгнали в коридор табачный дым, запахи чеснока, горчицы, потных тел. Неаполитанского бизнесмена в брюках‑дудочках, коротком пиджаке, со сверкающим перстнем на пальце. Немецкого туриста в башмаках на толстой подошве, с дорогим фотоаппаратом на груди Двух плоскогрудых француженок. Американского студента с коротко стриженными волосами и веснушчатым лицом Влюбленную парочку, что стояла у туалета, взявшись за руки.
Именно они привлекли внимание Мередита. Черный, как араб, юноша, крестьянин с юга, со сверкающими глазами и кудрявыми волосами, в футболке и брюках из тонкой хлопчатобумажной ткани, облегающих тело. Девушка, тоже черноволосая, маленького росточка, с полными бедрами, узкой талией, красивой высокой грудью, распирающей платье. Они стояли лицом друг к другу, сцепив руки, отгороженные от внешнего мира, глаза не видели никого вокруг, а тела расслабленно покачивались в такт движению поезда.
Глядя на них, Мередит с тоской подумал о прошлом, которое никогда не принадлежало ему. Что он знал о любви, кроме теологического определения да виноватого шепота в исповедальне? Какой совет мог дать, столкнувшись со столь откровенным эротическим единением, божьей предусмотрительностью подготовленным для продолжения рода человеческого? Скоро, возможно, этой самой ночью они сольются воедино, зачав новое тело, новую душу. Но Блейз Мередит будет спать один, а великое таинство природы низведется в его голове до схоластического силлогизма. Кто же прав – он или они? Кто из них в большей степени отвечает божьему замыслу? Ответ он нашел только один, Кардинал Маротта оказался прав. Он, Блейз Мередит, отделил себя от человеческой семьи. Эти двое рвались ей навстречу, чтобы соединить настоящее и будущее.
У него устали ноги, заныла спина, разболелся живот. Мередит понял, что должен вернуться в купе и отдохнуть. Когда он вошел, калабрийский священник делился впечатлениями.
– …Папа – удивительный человек. Истинный святой. В соборе святого Петра я стоял рядом с ним. Я мог протянуть руку и дотронуться до него. Он прямо‑таки лучился энергией. Чудесный, чудесный человек. Мы до конца дней своих должны благодарить Бога, что нам выпала честь увидеть его.
Волна мятного запаха прокатилась по купе. Блейз Мередит закрыл глаза, мечтая о тишине, но его сосед и не думал умолкать.
– …Приехать в Рим, походить по улицам, на которых остались следы мучеников, преклонить колени перед могилой апостола Петра, что может с этим сравниться? Только в Риме церковь можно увидеть во всей ее красе – армия священников, монахов и монахинь, готовящихся к покорению мира во имя Христа…
«Не дай Бог, чтобы мы так покоряли мир, – раздраженно подумал Мередит. – Подобные рассуждения никогда не приносили пользы. Это не священник, а коммивояжер, расхваливающий свой товар. Лучше б ему хоть немного задуматься, прежде чем открывать рот».
Но калабриец разошелся вовсю, а присутствие коллеги лишь распалило его красноречие.
– Не зря Рим называют Святым городом. Душа великого Папы охраняет его днем и ночью. Конечно, не все святые собраны в Риме. Нет! Даже в нашей маленькой провинции есть святой… пока официально не признанный, но настоящий. Да, настоящий!
Блейз Мередит мгновенно насторожился. Раздражительность сняло, как рукой. Он с нетерпением ждал продолжения.
Уже начато дело о приобщении его к лику блаженных. Джакомо Нероне. Вы, возможно, слышали о нем? Нет? О, это странная и удивительная история. Никто не знает, откуда он пришел, но в один прекрасный день он появился в деревне, будто посланный Богом. Собственными руками построил маленькую лачугу и посвятил себя молитвам и добрым делам. В конце войны партизаны‑коммунисты захватили деревню и умертвили его. Он умер мучеником, защищая веру. Исцелялись страждущие, раскаивались грешники. Все это знаки благоволения Господа нашего.
Блейз Мередит открыл глаза.
– Вы знали его, святой отец? – спросил он.
Калабриец ответил коротким, подозрительным взглядом.
– Знал ли я его? Лично – нет. Хотя много о нем слышал. Сам я из Козенцы. Это соседняя епархия.
– Благодарю вас, – вежливо ответил Мередит и закрыл глаза.
Калабриец откашлялся, встал и вышел в коридор. Мередит воспользовался его отсутствием, вытянул ноги, откинул голову на спинку сидения. Он не раскаивался в содеянном. Более того, ему не хотелось слушать подобные разглагольствования, этот церковный жаргон, позорную риторику, ничего не объясняющую, затеняющую истину. Одни вопросы и ни одного ответа. Массивный фундамент обоснований и откровений, на котором зиждилась церковь, сводился к ритуальным заклинаниям, бесформенным, бесполезным, фальшивым. Мятная набожность. Она не обманывала никого, кроме тех, кто распространял ее, приносила успокоение разве что старухам, да девочкам‑подросткам, но пышно расцветала именно там, где церковь занимала наиболее прочные позиции. Она словно метила распутников, соглашателей, приспособленцев среди духовенства, тех священников, что предпочитали проповедовать религиозное рвение, а не искать решений встающих перед их паствой моральных и социальных проблем. Она скрывала глупость и недостаток образования. Она оставляла людей беззащитными перед вселяющими ужас таинствами: болью, страстью, смертью – последней, пожалуй, наиболее страшной из всех.
Смуглолицый калабриец вернулся, покрутил пуговицы сутаны и решил вновь завоевать внимание аудитории и уважение сидящего рядом священника. Он шумно высморкался и похлопал Мередита по колену:
– Вы из Рима, монсеньор?
– Да, из Рима, – резко ответил Мередит, недовольный тем, что его потревожили, но упрямый калабриец не желал угомониться.
– Но вы не итальянец?
– Нет. Я англичанин.
– А вы приехали в Ватикан? Паломник?
– Я там работаю, – холодно ответил Мередит.
Калабриец широко улыбнулся:
– Вам повезло, монсеньор. Мы, бедные крестьяне, лишены тех возможностей, что открыты перед вами. Мы обрабатываем каменистую землю, в то время как вы пасетесь на тучных пастбищах Святого города.
– Я нигде не пасусь, – отрезал Мередит. – Я – служащий Конгрегации ритуалов, и Рим не святее Парижа или Берлина. А если там больше порядка, то лишь потому, что Папа настаивает на своих правах, сохраняя Риму статус центра христианства. Вот и все.
Хитрый калабриец предпочел не заметить резкости Мередита и с жаром ухватился за новую тему.
– Как это интересно, монсеньор! Ваш кругозор, разумеется, значительно шире моего. Но я всегда говорил, что простая деревенская жизнь предлагает более короткий путь к святости, чем суета огромного города. Вы работаете в Конгрегации ритуалов. Возможно, имеете дело с документами, касающимися приобщения пострадавших за веру к лику блаженных и святых. Вы согласны со мной?
Мередит понял, что угодил в ловушку. Его втянули в разговор, который будет продолжаться до самой Валенты. Не оставалось ничего другого, как на время смириться с неизбежным, а в Формио или Неаполе попытаться найти место в другом вагоне.

– Могу лишь сказать, что святых находят в самых невероятных местах и в самые неподходящие времена. – сухо ответил он.
– Совершенно верно! Именно это и привлекает меня в нашем родном слуге Бога, Джакомо Нероне. Вы знаете место, где он жил, Джимелли деи Монти?
– Я никогда там не был.
– Но вы знаете, что означает это название?
– Кажется, да… Горные близнецы.
– Правильно. Две одинаковые деревни, расположенные на разных склонах горы в самой захолустной части Калабрии. Джимелло Миноре – маленькая деревня. Джимелло Маджоре – чуть побольше. Они находятся в шестидесяти километрах от Валенты, Дорога туда – сущий кошмар. Деревеньки бедные, как и любые другие в наших краях. По крайней мере, были такими, пока не начала распространяться слава слуги божьего Джакомо Нероне.
– А потом? – полюбопытствовал Мередит.
– Потом! – руки калабрийца взлетели вверх. – Потом пути деревень странным образом разошлись. Джакомо Нероне жил и работал в Джимелло Миноре. Там его предали и убили. Его тело тайно перенесли в грот неподалеку от Джимелло Маджоре, где и похоронили. С той поры Джимелло Миноре все глубже погружается в трясину нищеты и разрухи, а Джимелло Маджоре богатеет с каждым днем. Там теперь новая церковь, больница, гостиница для туристов и паломников. Словно господь Бог покарал предателей и наградил тех, кто укрыл тело его верного слуги. Вы не согласны?
– Ваше утверждение довольно сомнительно, – не без ехидства ответил Мередит. – Материальное процветание не обязательно свидетельствует о божественном благоволении. Оно может достигаться усилиями мэра и жителей Джимелло Маджоре, а то и одного приходского священника. Тому есть примеры.
Калабриец вспыхнул:
– Вы слишком много предполагаете, монсеньор. Мудрые и благочестивые люди уже разбирались с этим делом, люди, которые понимают наш народ. Вы считаете, что они ошиблись?
– Я ничего не считаю. Просто не одобряю поспешных действий и сомнительных выводов. Святым делает человека не народная молва, а каноническое право. Поэтому я еду в Калабрию для участия в расследовании по делу Джакомо Нероне в качестве защитника веры. Если вы можете представить какую‑либо полученную непосредственно вами и полезную для дела информацию, я с удовольствием выслушаю вас.
Калабриец открыл в изумлении рот, затем рассыпался в сбивчивых извинениях, прерванных прибытием поезда в Формио.
Блейз Мередит воспользовался двадцатиминутной стоянкой, чтобы размять ноги.
Его снедал стыд. Чего он добился этой дешевой победой над провинциальным священником, корил он себя. Да, калабриец зануда, хуже того, набожный зануда, но это не означало, что он недостоин милосердия. Он же, Блейз Мередит, не пожелал ничего дать и, естественно, ничего не получил взамен, упустив тем самым первую возможность узнать хоть что‑нибудь о человеке, чью жизнь ему предстояло расследовать.
Прогуливаясь по залитой солнцем платформе, наблюдая за пассажирами, столпившимися у станционного буфета, он в сотый раз спрашивал себя, что мешает ему в общении с ближними. Другие священники, он это знал, находили особое удовольствие в разговорах с простым людом. Они подбирали жемчужины мудростизa крестьянским столом или за чашкой вина на кухне рабочего. Они говорили на одном языке как с проститутками Трастевере, так и с холеными матронами Париоли. Они наслаждались солеными шуточками рыбного рынка и остроумной беседой на обеде кардинала. И были при этом хорошими священниками, полезными для прихожан и получавшими удовольствие от своих трудов.
Что отличало его от них? Отсутствие страсти, сказал ему Маротта. Способности любить, ощущать боль другого, разделять чью‑то радость. Христос ел и пил с бродягами и гулящими девками, но монсеньор Мередит, профессиональный служитель его церкви, жил один среди пыльных томов библиотеки Дворца конгрегаций. И вот, в последний отведенный ему год, он так и остался один с маленькой серой смертью, растущей в животе, без единой души в этом мире, готовой разделить его последние дни.
Раздался свисток кондуктора, и Мередит вернулся в душное купе. Неаполь, Носера, Салерно, Эболи, Кассано, Козенца и, наконец, поздним вечером – Валента, где его встретил сам епископ.

Аурелио, епископ Валенты, высокий, широкоплечий, пышущий здоровьем, лет сорока‑сорока пяти, родился в Трентино, на севере Италии, и казалось странным, что его направили в южную епархию. До перевода в Валенту он был помощником в патриархате Венеции. Его лицо с классическими римскими чертами светилось умом и юмором. Епископ усадил Мередита в автомобиль, но повез не в город, а на виллу в двенадцати километрах от Валенты, окруженную апельсиновыми и оливковыми садами.
– Эксперимент, – объяснил он на чистейшем английском. – Эксперимент в практическом образовании. Здешние жители воображают, что священники могут только читать молитвы да махать кадилом в кафедральном соборе. Я уроженец севера. Мои родители – фермеры, хорошие фермеры. Я купил эту виллу у местного землевладельца, погрязшего в долгах, и обрабатываю землю с помощью шести молодых парней, которых пытаюсь обучить азам современной агротехники. Это настоящая война, но я чувствую, что начинаю брать верх. Я также перенес сюда свою резиденцию. От прежней так и веет средневековьем… В центре города, рядом с кафедральным собором. Я оставил ее викарию. Он – представитель старой школы. Ему там нравится.
Мередит хохотнул, очарованный добродушным юмором епископа. Тот пристально посмотрел на него.
– Вы удивлены, монсеньор?
– Это приятное удивление, – ответил Мередит. – Я ожидал увидеть нечто другое.
– Барокко Бурбонов? Бархат, парчу и золоченых херувимов с облупленными спинами?
– Да, что‑то в этом роде.
Епископ остановил машину перед лепным портиком виллы, но остался сидеть за рулем, глядя на вершины деревьев, посеребрённые лунным светом.
– Этого на юге более чем достаточно, – тихо проговорил он. – Формализм, феодальные отношения, консерваторы, старики, цепляющиеся за прошлое, потому что не готовы к настоящему. Нищета и невежество представляются им крестом, который суждено нести до конца дней, но не болезнью, подлежащей лечению. Они уверены: с ростом числа священников, монахов, монахинь мир станет лучше. Я с этим не согласен. Пусть церквей станет меньше, лишь бы в них ходило больше людей.
– Святых тоже многовато? – вкрадчиво спросил Мередит.
Епископ резко повернулся к нему, затем неожиданно рассмеялся.
– Слава Богу, у нас есть англичане! В таких ситуациях чужеземный скептицизм может принести нам немало пользы. Вам кажется странным, что такой человек, как я, взялся за дело Джакомо Нероне?
– Честно говоря, да.
– Давайте оставим эту тему до фруктов и сыра, – предложил епископ.
Слуга открыл дверцу автомобиля и ввел их в дом.
– Обед через тридцать минут, – объявил епископ. – Надеюсь, комната вам понравится. Окна выходят на долину, и утром вы сможете увидеть, чего мы тут добились.
Он откланялся, и слуга проводил Мередита на второй этаж, в просторную комнату для гостей. Высокие стеклянные двери открывались на узкий балкон. Скромная современная мебель. В углу над аналоем – деревянное распятие. На полке – французские, английские, итальянские книги. Еще одна дверь вела в ванную, с туалетом и душем.
Приняв душ и переодевшись, Мередит почувствовал, как уходит усталость. Даже ноющая боль в животе стихла, и он уже с нетерпением ждал новой встречи с епископом.
Хозяин не пытался удивить гостя изысканностью трапезы: овощной суп, макароны, жареный цыпленок, фрукты, сыр местного изготовления, зато вино – с виноградников севера. Простая, вкусная еда, превосходно вышколенные слуги. Правда, на главную тему разговор перешел задолго до того, как принесли фрукты.
– Перед самым вашим приездом, мой дорогой Мередит, я уже начал подумывать, а не допустил ли я ошибку.
– Ошибку?
– Да, обратившись в Рим за помощью. Как вы понимаете, этим я нанес определенный урон автономии епархии.
– Вам это дорого стоило?
Епископ кивнул:
– Могло стоить. На реформаторов всегда косятся, особенно здесь, на юге. Добившись успеха, они становятся живым укором более консервативным коллегам, потерпев неудачу – предостережением на будущее. Они, мол, хотели слишком многого и слишком быстро. Поэтому я предпочитаю делать все сам и никого не посвящать в свои планы… Предоставляю право первого хода моим оппонентам.
– У вас их много?
– Хватает. Земледельцы меня не любят, а их влияние в Риме весьма велико. Духовенство считает, что я слишком суров в вопросах морали и безразличен к местным традициям. Моя епархия – вотчина монархистов. Я же отношу себя к умеренным демократам. Политики не доверяют мне, потому что в проповедях я утверждаю: партия менее важна, чем человек, который ее представляет. Они дают обещания. Я требую, чтобы они выполнялись. В противном случае – протестую.
– Вас поддерживают в Риме?
Тонкие губы епископа разошлись в улыбке:
– Вы знаете Рим лучше меня, мой друг. Они ждут результатов, а в такой провинции, как Калабрия, результаты моей политики могут не проявиться и через десять лет. Если успех будет на моей стороне – прекрасно. Если я проиграю, они покачают головами, как бы говоря, что иного и не ждали. Поэтому я предпочитаю держать Рим в неведении. Чем меньше там знают, тем лучше для меня.
– Зачем же вы написали кардиналу Маротте? Почему попросили прислать из Рима постулатора и защитника веры?
Епископ поиграл бокалом вина, наблюдая за бликами света, прошедшего через рубиновую жидкость, на белоснежной скатерти.
– Потому что оказался на незнакомой территории. Я понимаю добро, но не знаком со святостью. Я верю в мистицизм, но не встречался с мистиками. Я – северянин, прагматик по натуре и образу мышления. Я верю в чудеса, но не ожидал, что кто‑то будет творить их у моего порога. Поэтому я и обратился в Конгрегацию ритуалов, – Аурелио широко улыбнулся. – Вы же специалисты в подобных делах.
– Это единственная причина?
– Вы говорите со мной, как инквизитор, – добродушно заметил епископ. – Вы можете назвать другую?
– Политика, – сухо ответил Мередит. – Предвыборная кампания.
К его удивлению, епископ откинул голову и расхохотался.
– Так вот в чем дело! А я‑то гадал, почему его преосвященство оказался таким сговорчивым. Недоумевал, почему он послал англичанина, а не итальянца. Какой же он умница! К сожалению, он ошибся. – Смех замер, епископ снова стал серьезным. Поставил бокал на скатерть, взмахнул руками. – Он ошибся, Мередит. В Риме такое случается. Глупые становятся там еще глупее, а умные, вроде Маротты, так умнеют, что перестают понимать простых смертных. Это дело заинтересовало меня по двум причинам. Первая проста и строго официальна. Возник стихийный культ. Я обязан провести расследование, чтобы одобрить его или запретить. Со второй все сложнее. В Риме меня бы не поняли.
– Маротта мог бы понять, – тихо ответил Мередит. – И я, наверное, тоже.
– Почему вы двое должны отличаться от остальных?
– Потому что Маротта – мудрый гуманист. А я… я умру от карциномы в ближайшие двенадцать месяцев.
Аурелио, епископ Валенты, пристально вгляделся в бледное, иссушенное лицо гостя.
– А я‑то думал, что с вами такое, – заговорил он после долгого молчания. – Теперь начинаю понимать. Хорошо, постараюсь объясниться. Я убежден, что церковь в этой стране нуждается в реформах. У нас слишком много святых, но недостает святости, перебор культов, но мало учителей, полно чудотворных икон, но не хватает врачей, несметное число храмов, но прискорбно малое количество школ. У нас три миллиона безработных мужчин и три миллиона проституток. Мы контролируем правительство через христианских демократов и банк Ватикана, поддерживая сложившееся положение, когда одна половина страны процветает, а другая живет в ужасающей нищете. Наше духовенство малообразовано, однако мы поносим антиклерикалов и коммунистов. О дереве судят по его плодам, и я уверен лучше предложить новую экономическую политику, ведущую к социальной справедливости, чем новый атрибут Святой девы. Первое – необходимое приложение норм морали, второе – всего лишь подтверждение традиционных верований. Мы, священники, больше печемся о наших правах по конкордату, чем правах народа, естественных и открытых сердцу божьему… Мои слова поразили вас, монсеньор?
– Скорее вдохновили, – ответил Мередит. – Но зачем вам новый святой?
– Мне он не нужен! – с жаром воскликнул епископ. – Я начал расследование, но всем сердцем надеюсь, что святости мы не найдем. Мэр Джимелло Маджоре собрал пятнадцать миллионов лир на проведение расследования, но на епархиальный приют для малолетних сирот я не могу выжать из него и тысячи. Если Джакомо Нероне причислят к лику блаженных, они захотят построить новую церковь, а мне нужны монахини для ухода за больными, агроном и двадцать тысяч саженцев плодовых деревьев из Калифорнии.
– Тогда почему вы обратились за помощью к его преосвященству?
– Это же принцип Рима, мой дорогой Мередит. Всегда получаешь обратное тому, что просишь.
Блейз Мередит даже не улыбнулся. Новая тревожная мысль пришла ему в голову. И он облек ее в тщательно подобранные слова:
– А если окажется, что Джакомо Нероне действительно святой и чудотворец?
– Как я и говорил, я – прагматик, – ответил епископ. – И верю только фактам. Когда бы вы хотели приступить к работе?
– Немедленно. Мне отпущено очень мало времени. Первым делом я хотел бы изучить собранные материалы. А потом поеду в Джимелли деи Монти и буду опрашивать очевидцев.
– Я распоряжусь, чтобы утром все документы принесли в вашу комнату. Надеюсь, вы будете считать этот дом своим, а во мне видеть друга.
– Не знаю, как мне благодарить вас.
– Благодарить меня не за что, – улыбнулся епископ. – Буду рад вашему обществу. Чувствую, на многое мы смотрим одними глазами. Знаете, друг мой, я хотел бы дать вам один совет.
– Какой же?
– По моему глубокому убеждению, вы не найдете правды о Джакоме Нероне в Джимелло Маджоре. Там преклоняются перед ним. И зарабатывают на нем деньги. Джимелло Миноре – совсем иное дело, если, конечно, вам удастся разговорить тамошних крестьян. У моих людей ничего из этого не вышло.
– Тому есть причина?
– Будет лучше, если вы сами найдете ответ, мой друг. У меня, как видите сами, предвзятое мнение, – епископ отодвинул кресло, встал. – Уже поздно, и вы, должно быть, устали. Утром поспите подольше. Завтрак вам принесут в комнату.
Блейза Мередита тронула доброта и заботливость Аурелио.
– Я больной человек, ваша светлость. Внезапно мне стало очень одиноко. Но у вас я почувствовал себя как дома. Благодарю вас.
– Все мы братья большой семьи, – мягко ответил епископ. – Но, будучи холостяками, мы становимся эгоистами и затворниками. Я рад, что могу вам помочь. Доброй ночи… и хороших снов.

Оставшись один в просторной, залитый лунным светом комнате для гостей, Блейз Мередит готовился к ночи. Как она пройдет, он знал заранее. Он будет лежать до полуночи, пока не придет сон, чуткий и беспокойный. А проснется еще до зари, с первым криком петухов, со сведенным болью животом, с привкусом крови и желчи во рту. Доплетется до туалета, его вырвет, затем он примет обезболивающее и вернется в постель, чтобы перед восходом солнца заснуть еще на час, максимум – на два. Сон не освежит его, но добавит сил, позволит продержаться еще один день.
Разные страхи обуревали Мередита: ужас смерти, страх за медленное угасание, боязнь невидимого, почитаемого им Бога, суд которого ждал его в ближайшем будущем. Он не мог ускользнуть от них, забывшись глубоким сном, не мог отогнать молитвой, ибо молитва не уменьшала боли.
И сегодня, несмотря на усталость, он не торопился лечь в постель. Разделся, натянул пижаму, сунул ноги в шлепанцы, накинул халат и вышел на балкон.
Высоко над долиной висела луна – серебряный шар в бездонном небе. Холодным светом блестели апельсиновые деревья, сверкали листья олив. Ниже, гладь воды за бревенчатой плотиной, отражала бесчисленные звезды. Горы, как часовые, окружавшие долину, казалось, охраняли ее от хаоса столетий.
Блейз Мередит смотрел на долину и ему нравилось то, что он видел, нравился человек, обративший мечту в явь. Не хлебом единым живы люди, но прожить без него они не в силах. Монахи поняли это еще в древности. Они ставили крест посреди пустыни, а затем сажали пшеницу и фруктовые деревья, чтобы символ веры высился среди зеленого царства. Лучше других они знали, что плоть и душа в человеке неразделимы, причем душа может проявлять себя лишь через тело. Когда плоть болеет, страдает и душа. Человек – думающее растение, и очень важно, чтобы оно крепко укоренилось в плодородной почве, обильно политое водой и согретое солнцем.
Аурелио, епископ Валенты, был прагматиком, но христианским прагматиком. Он продолжал древнейшую, наиболее понятную традицию церкви: земля и трава, деревья и животные – результат того же акта творения, благодаря которому появился и сам человек. Они несут в себе добро, совершенны по своей природе, как и законы естественного развития и увядания. Только неправильные действия человека могут испортить их, превратив в орудия зла. Отсюда, посадить дерево – богоугодное деяние. А тот, кто разбивает сад на бесплодной земле, вносит посильную лепту в акт сознания. Научить же других людей всему этому, все одно, что дать им возможность принять участие в осуществлении божественного замысла… И тем не менее служители церкви в большинстве своем с подозрением смотрели на Аурелио, епископа Валенты.
Толерантность. В этом отчасти состояло таинство церкви: она могла удерживать в органичном единстве таких гуманистов, как Маротта, формалистов, как Блейз Мередит, и дураков вроде калабрийского священника, ехавшего с ним в поезде, реформаторов, бунтарей и пуританских конформистов, увлеченных политикой пап, монахинь – сестер милосердия, охочих до мирских благ священников и набожных антиклерикалов. Она требовала безусловного согласия с догматами веры и допускала самые невероятные нарушения установленного порядка.
Церковь навязывала бедность верующим, но играла на валютных и фондовых биржах через банк Ватикана. Проповедовала отрешенность от мира, но скупала недвижимость, как любая другая частная компания. Прощала прелюбодеяние и отлучала еретиков. Весьма сурово обходилась со своими реформаторами, но подписывала договоры с теми, кто хотел уничтожить ее. Церковь не сулила легкой жизни, но вступившие в нее желали умереть в ее лоне, и Папа, кардинал или простая прачка с благодарностью приняли бы причастие перед смертью у священника самой захудалой деревушки.
Церковь так и осталась загадкой для Мередита, и сейчас он понимал ее меньше, чем двадцать лет назад, когда стал священником. Это тревожило его. Находясь в полном здравии, он смиренно принимал идею о божественном вмешательстве в человеческие дела. Теперь, когда жизнь медленно покидала его, он отчаянно хватался за простейшие проявления материальной неразрывности – дерево, цветок, водную гладь под лунным светом.
Подул легкий ветерок, стерев звезды с поверхности воды. Мередит задрожал от внезапной прохлады и вернулся в комнату, затворив за собой высокие стеклянные двери. Преклонил колени на аналое под деревянным распятием и начал молиться.
– Pater Noster que es in Coelis…
Но небеса, если они и существовали, не раскрылись перед ним, и умирающий сын не получил ответа от божественного отца.

ГЛАВА 3

Доктор Альдо Мейер стоял на пороге своего дома и наблюдал, как деревня медленно просыпается после короткой летней ночи.
Вот старая Нонна Патуччи приоткрыла дверь, подозрительно оглядела пустынную улицу, затрусила на другую сторону мостовой и вылила содержимое ночного горшка через стену, на растущий внизу виноградник. Затем поспешила в дом, с силой захлопнула за собой дверь. Тут же, словно по сигналу, на крыльце появился сапожник Феличи, в майке и брюках, постоял, зевая и почесываясь. Поднимающееся солнце осветило крышу новой больницы Джимелло Маджоре, в двух милях от Джимелло Миноре, по ту сторону долины. Сапожник шумно откашлялся, плюнул на землю и начал раскрывать ставни.
Из дома священника вышла Роза Бензони, в черном платье, толстая, с оплывшей фигурой, и направилась за водой к цистерне. Распахнулось окошко на втором этаже, и отец Ансельмо, с седыми, спутанными волосами, выглянул наружу, словно проверяя, что ждать от грядущего дня.
Следующим проснулся Мартино, кузнец, коренастый, широкогрудый, загорелый до черноты. Он распахнул ворота кузни и начал раздувать мехи. К тому времени, как его молот обрушился на наковальню, зашевелилась уже вся деревня: женщины выливали помойные ведра, голоногие девчонки потянулись к цистерне с большими зелеными бутылями, орущие дети уже играли на мостовой, мужчины отравились к полям и виноградникам с завернутыми в тряпицу куском хлеба и оливками.
Альдо Мейер смотрел на них без любопытства и без злобы, хотя многие отворачивались, проходя мимо его дома. Его не трогала их враждебность, и он не мог представить себя вне этих знакомых образов и звуков: ритмичные удары молота, громыхание запряженной ослом телеги по булыжникам мостовой, пронзительные крики детей, переругивание женщин; виноградники и оливковые рощи, спускающиеся по склону к полям в долине, домишки, облепившие дорогу, уходящую к вилле на вершине, освещенная рассветными лучами процветающая деревня на противоположном склоне долины, где святой творил чудеса на потребу туристов, когда Мария Росси умирала в родах.
Каждый день Мейер обещал себе, что завтра соберет вещи и уедет в новые края, к новому будущему, оставив этих бессовестных людей. Но к ночи от былой решительности не оставалось и следа, и он напивался перед тем, как улечься в постель. Безрадостная истина состояла в том, что ехать ему было некуда, да и на какое он мог рассчитывать будущее? Лучшая его часть осталась здесь – вера, надежда, милосердие. Эти неблагодарные, невежественные крестьяне высосали его досуха, но все уходило, как вода в песок.
Далеко внизу, в долине послышался треск мотоцикла. Вскоре Мейер увидел и мотоциклиста на маленькой «веспе», за ним поднимался длинный шлейф пыли. Мейер с интересом следил за ним. Кроме «веспы» и автомобиля графини, машин в Джимелло Миноре не было. «Веспа» произвела маленькую сенсацию, не сходившую с языков целую неделю. Водил мотоцикл английский художник, гость графини. Она жила в вилле на вершине холма, ей принадлежали все поля и виноградники, да и большая часть Джимелло Миноре. Звали художника Николас Блэк, а на заднем сиденье мотоцикла сидел Паоло Сандуцци, местный житель, носильщик и гид Блэка, обучающий художника местному диалекту и обычаям.
Крестьяне считали англичанина «matto», сумасшедшим. Кто еще мог часами сидеть на жарком солнце, рисуя оливы, скалы и развалины. Под стать образу жизни Блэка была и его одежда: ярко‑красная рубашка, линялые джинсы, сандалии, широкополая соломенная шляпа, из‑под которой улыбалось миру лицо фавна. Ему уже перевалило за тридцать, и когда местные девицы поняли, что завлечь его не удастся, более зрелые женщины начали судачить о его романе с графиней, редко покидавшей уединенное великолепие виллы, отгороженной от окружающей нищеты коваными воротами.
Слухи эти доходили до Мейера, но он не принимал их всерьез. Он хорошо знал графиню, а живя в Риме, встречал немало художников, в том числе и англичан вроде Николаса Блэка. Он понимал, что художника скорее привлекает Паоло Сандуцци, гибкое, загорелое тело юноши, его гладкое лицо и сверкающие, проницательные глаза. Мейер принимал роды у матери Паоло и знал, что его отец – Джакомо Нероне, которого все чаще и чаще называли святым…
У первых домов деревни «веспа» остановилась, юноша спрыгнyл с заднего сиденья и направился к домику матери, каменному строению с маленьким садом. Вновь затарахтел мотор «веспы» и несколько секунд спустя смолк у коттеджа Мейера. Художник слез с мотоцикла, поднял руку в театральном приветствии.
– Доброе утро, доктор. Как жизнь? Я выпил бы кофе, если он у вас есть.
– Кофе есть всегда, – усмехнулся Мейер. – Как бы иначе я мог встречать восход солнца?
– Похмелье? – деловито осведомился художник.
Мейер лишь пожал плечами и через дом провел гостя в сад, где под большой смоковницей стоял грубо сколоченный стол, накрытый скатертью из клетчатой ткани, а на ней – чашки и тарелки из калабрийского фаянса. В центре – ваза с местными фруктами. Доктор имел служанку. Женщина наклонилась над столом, раскладывая свежий хлеб, сыр.
Голые ноги, как принято у крестьян, черное платье, черный же шарф на голове. Стройная фигура, высокая, упругая грудь, классический греческий профиль, словно в древности какой‑то колонист с побережья забрел в здешние горы, чтобы разбавить племенное единство. Лет тридцати от роду, она родила ребенка, но не погрубела, как другие крестьянки, ее глаза светились детской искренностью. Увидев гостя, она чуть кивнула и вопросительно посмотрела на Мейера. Тот ничего не сказал, но жестом предложил ей уйти. Она прошла в дом, а художник проводил ее долгим взглядом.
– Вы удивляете меня, доктор. Где вы ее нашли? Раньше я не видел ее.
– Она не живет здесь, – сухо ответил Мейер. – У нее дом, и обществу людей она предпочитает одиночество. Ко мне она приходит каждый день, убирает, готовит еду.
– Я бы хотел нарисовать ее.
– Не советую.
– Но почему?
– Она – мать Паоло Сандуцци.
– О, – Блэк покраснел и перестал задавать вопросы.
Они сели за стол, и Мейер разлил кофе по чашкам. Затянувшееся молчание прервал художник.
– Большие новости из Валенты, доктор. Вчера я ездил туда за холстами и красками. Город жужжит, как растревоженный улей.
– Что это за новости?
– Все ваш святой, Джакомо Нероне. Похоже, они собираются канонизировать его.
Мейер пожал плечами и отпил кофе.
– Какие же это новости. О канонизации говорят уже добры? двенадцать месяцев.
– Но теперь‑то от разговоров перешли к делу! – художник широко улыбнулся. – Начато официальное расследование. Везде висят объявления. Всех, кто что‑то знает, просят дать показания. У епископа поселился гость, священник из Рима, которому поручено проведение расследования. Он приедет сюда со дня на день.
– Черта с два! – Мейер поставил чашку на стол. – Вы в этом уверены?
– Абсолютно. Вся Валента говорит об этом. Я сам видел его когда он ехал в машине епископа – серый сморщенный, как ватиканская мышь. Кажется, он англичанин, поэтому я взял на себя смелость предложить ему поселиться на вилле графини. Она – святая женщина, – Блэк хохотнул и налил себе вторую чашку, – и очень одинока. Деревня станет знаменитой, доктор. И вы тоже.
– Этого‑то я и боюсь, – мрачно ответил Мейер.
– Боитесь? – глаза художника засветились любопытством. – А чего вам бояться? Вы даже не католик. Вас все это не касается.
– Вы не понимаете, – рассердился Мейер. – Вы же ничего и понимаете.
– Наоборот, мой дорогой друг! – художник всплеснул рука ми. – Наоборот, я все понимаю. Я понимаю, что вы пытались тут сделать и почему все ваши усилия пошли прахом. Мне известно, что делала здесь церковь и почему достигла успеха, хотя бы временного. Не знаю я лишь одного, чем обернутся поиски правды о жизни и смерти Джакомо Нероне. Но надеюсь все увидеть своими глазами. Я намеревался уехать на следующей неделе, но теперь, думаю, останусь подольше. Предвкушаю любопытное зрелище.
– А почему вы вообще приехали сюда? – в голосе доктора проскочила злая нотка, не оставленная без внимания Николасом Блэком. Он улыбнулся и неопределенно помахал рукой:
– Все очень просто. В Риме у меня была выставка, кстати, весьма успешная, несмотря на то, что проводилась в самом конце сезона. Графиня купила три полотна. Она пригласила меня приехать сюда и порисовать. Я надеюсь, что она поможет финансировать мою следующую выставку. Вот и все.
– Не уверен, – покачал головой Мейер. – Графиня не так проста. То, что представляется вам провинциальной комедией, может обратиться во вселенскую трагедию. Я советую вам держаться подальше от…
Англичанин рассмеялся.
– Но я уже в центре событий, доктор. Я – художник, наблюдатель и регистратор красоты и глупости человечества. Только представьте себе, как бы воспользовался такой ситуацией Гойя. К счастью, он давно мертв, и теперь пришла моя очередь. Да тут целая галерея картин с готовой вывеской: «Приобщение к лику святых», кисти Николаса Блэка! Один художник, одна тема. Деревенский святой, деревенские грешники и духовенство, вплоть до епископа. Что вы на это скажете?
Альдо Мейер смотрел на свои руки, коричневые почечные бляшки, грубую кожу, лучше всяких слов говорящих ему о том, что он стареет. Ответил он, не поднимая глаз:
– Я думаю, вы очень несчастный человек, Николас Блэк. Вы ищете то, чего никогда не найти. Вам следует уехать немедленно. Оставьте графиню. Оставьте Паоло Сандуцци. Оставьте нас всех, чтобы мы сами решали наши проблемы. Вы – чужеземец. Вы говорите на нашем языке, но не понимаете нас.
– Понимаю, доктор! – воскликнул Блэк. – Еще как понимаю. Я знаю, пятнадцать лет вы что‑то скрывали, а теперь тайное станет явным. Церкви нужен святой, а вы не желаете ознакомить общественность с дискредитирующими вас сведениями. Это правда, не так ли?
– Частично. А в основном – ложь.
– Вы знали Джакомо Нероне?
– Да, знал.
– Он был святым?
– О святых мне ничего не известно. Я общаюсь только с людьми.
– А Нероне…
– …был человеком.
– А как же его чудеса?
– Я никогда не видел чуда.
– Вы в них верите?
– Нет.
Взгляд художника уперся в закаменевшее лицо Мейера.
– Тогда почему, мой дорогой доктор, вы боитесь этого расследования?
Альдо Мейер отодвинул стул и встал. В тени, отбрасываемой смоковницей, морщины стали глубже, глаза совсем запали.
– Вы когда‑нибудь стыдились своих поступков, мой друг?
– Нет, – весело ответил художник. – Никогда в жизни.
– Вот это я и имел в виду. Вам не понять. Но я повторяю, вам нужно уехать… и немедленно.
Ему ответила лишь насмешливая улыбка. Блэк поднялся. На прощание они не обменялись рукопожатием, и Мейер не пошел провожать гостя до дверей. На полпути художник остановился и обернулся:
– Чуть не забыл. Графиня просила передать, что завтра ждет вас к обеду.
– Передайте ей мою благодарность, – сухо ответил Мейер. – Обязательно приду. До свидания, мой друг.
– Ci vedremo. Я думаю, теперь наши встречи будут более частыми.
И он ушел, слишком стройный, слишком гибкий для тех лет, что уже проявлялись на его интеллигентном, печальном лице. Альдо Мейер вновь сел, уставился на кофейную кашицу на дне чашки. Вскоре из дома вышла женщина, посмотрела на доктора с жалостью и состраданием. Наконец, он поднял голову, заметил женщину.
– Можешь убрать со стола, Нина.
Женщина не пошевельнулась, но спросила:
– Чего он хотел, этот человек, похожий на козла?
– Он приходил, чтобы сообщить новости. Начинается новое расследование жизни Джакомо Нероне. Из Рима прибыл священник. Скоро он приедет сюда.
– Он будет задавать вопросы, как и остальные?
– На этот раз вопросов будет больше, Нина.
– Тогда он получит тот же ответ – ему ничего не скажут.
Мейер медленно покачал головой:
– Скорее всего ты ошибаешься, Нина. Дело зашло слишком далеко. Вмешался Рим. Вскорости заинтересуется пресса. Будет лучше, если на этот раз они узнают правду.
Женщина изумилась:
– И это говоришь ты? Ты!
Мейер обреченно пожал плечами.
– Плетью обуха не перешибешь. Разве мы сможем заглушить шум, поднятый на другой стороне долины? Его услышали даже в Риме – и вот результат. Давай скажем все, что их интересует, и покончим с этим. Может, тогда нас оставят в покое.
– Но зачем им все это нужно? – глаза женщины зло вспыхнули. – В чем разница? Как они только не называли его при жизни, а теперь хотят звать его святым. Это же ничего не меняет. Он был хорошим человеком, моим мужчиной.
– Им не нужен человек, Нина, – вздохнул Мейер. – Им нужен нарисованный на стене святой, с головой в золотом кругу. Он нужен церкви, чтобы еще крепче привязать к себе людей: новый культ, новые чудеса, где уж тут помнить о собственных бедах. Он нужен людям, потому что тогда они смогут встать на колени и молить о ниспослании благ, вместо того, чтобы закатать рукава и трудом создать эти блага. Обычный церковный прием – подсластить пилюлю.
– Так почему ты хочешь, чтобы я помогла им?
– Потому что, если мы скажем правду, они свернут расследование. Им не останется ничего другого. Джакомо был незаурядным человеком, но не святее меня.
– И ты в это веришь?
– А ты – нет, Нина?
Ее ответ потряс Мейера больше, чем оплеуха:
– Я знаю, что он был святым. Я знаю, что он творил чудеса, потому что видела их.
У Мейера отвисла челюсть, затем он пришел в себя и заорал:
– Побойся Бога, женщина! Он спал в твоей постели. Наградил тебя ребенком, но не женился. А теперь ты заявляешь, что он – святой, творящий чудеса. Почему ты ничего не сказала священникам, что уже побывали здесь? Почему не присоединилась к нашим друзьям в Джимелло Маджоре, которые неустанно кричат об этом?
– Потому что ты этого не хотел, – спокойно ответила Нина Сандуцци. – Потому что он просил меня только об одном – никогда не рассказывать то, что мне о нем известно.
Доктор понял, что проиграл, но прибегнул к крайнему средству:
– А что ты собираешься ответить, Нина, если они укажут на твоего сына: «Это сын святого, и он живет с этим английским гомосексуалистом!»?
По спокойному лицу Нины не пробежало и тени тревоги.
– А что я отвечаю, когда они тычут на меня пальцами и шепчутся: «Вон идет шлюха святого»? Ничего, абсолютно ничего. А знаешь, почему, Альдо? Потому что, перед тем, как умереть, в обмен на мое обещание Джакомо дал мне свое. «Что бы не случится, дорогая, я буду заботиться о тебе и нашем сыне. Они могут убить меня, но не в силах помешать мне заботиться о тебе до конца твоих дней!» Тогда я поверила ему, верю и сейчас. Мальчик ведет себя глупо, но он еще не пропащий.
– Так скоро им станет, – рявкнул Мейер. – Иди домой и, ради Бога, оставь меня в покое.
Но и уход Нины не принес ему покоя. И Мейер знал, что его не будет, пока не приедут инквизиторы и не вызнают истины.

Ни лучика света не проникало в просторную, с высоким потолком спальню виллы, где за плотными портьерами спала графиня Анна‑Луиза де Санктис. Ни грани тревоги не могло пробиться в тяжелый, обеспеченный таблетками сон.
Солнце уже поднимется достаточно высоко, когда в спальню войдет служанка, раздвинет портьеры, и жаркие лучи осветят вытертый ковер, полинялый бархат, старинную мебель с потрескавшейся лакировкой. Но, к счастью, они не могли проникнуть за полог, ибо внешность графини по утрам оставляет желать лучшего.
Позже она проснется, с пересохшим ртом, посеревшей кожей, опухшими глазами, в ожидании нового дня, который пройдет точно так же, как предыдущий. Потом задремлет и проснется вновь, вставит в бледные губы первую сигарету. Докурив, дернет за шпур звонка, служанка вернется, добродушно улыбаясь, с завтраком на подносе. Графиня не любила есть в одиночестве, а служанка в это время собирала оставленную одежду, доставала из шкафов чистое белье, заходила в ванную и возвращалась обратно, выслушивая непрерывный поток замечаний госпожи.
После завтрака служанка уносила поднос, а графиня выкуривала еще одну сигарету перед тем, как перейти к утреннему туалету. Этот ритуал занимал в ее жизни особое место и она совершала его в обстановке абсолютной секретности.
Затушив окурок в серебряной пепельнице, графиня поднялась с постели, подошла к двери и закрыла ее на ключ. Затем прошлась вдоль окоп, останавливаясь и выглядывая из каждого, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. Однажды зазевавшийся садовник встретился с ней взглядом. Такое святотатство стоило ему работы.
Убедившись, что желающих проникнуть в тайны ее личной жизни нет, графиня удалилась в ванную, разделась и ступила в небольшой мраморный бассейн с золочеными кранами для холодной и горячей воды. На краешке выстроились куски мыла различных сортов, губки, шампуни. Вода смывала остатки сна, возвращала иллюзию юности стареющему телу. Утренняя ванна приносила ни с чем не сравнимое наслаждение.
Лежа в воде, графиня разглядывала свое тело: стройные ноги, упругие, не растянутые рождением ребенка мышцы живота, чуть располневшая, но еще достаточно узкая талия, круглые, маленькие, но стоящие торчком груди. Если на шее и появились складки, они еще не просматривались, а чуть заметные морщинки у рта и глаз сводились на нет массажем. Юность еще не покинула ее, а еженедельный укол витаминов в скромной клинике в Валенте помогал сдерживать старость. Ванная являлась только началом. За ней следовали: растирание полотенцами, сначала мягким, потом – жестким, лосьоном, пудра, первое расчесывание волос, еще без седины, но золотистый отлив уже поблек, после чего, забрав волосы лентой, графиня могла переходить к следующему этапу.
Обнаженная, она вернулась в спальню, подошла к туалетному столику, достала из верхнего ящика фотографию мужчины в форме полковника альпийских стрелков и поставила ее перед зеркалом. Затем начала одеваться, неторопливо, кокетливо, словно хотела выманить полковника из серебряной рамки в свои объятия.
Одевшись, убрала фотографию в ящик, задвинула его, заперла, села за столик и приступила к макияжу.
Двадцать минут спустя, в модном летнем платье, графиня вышла из спальни и спустилась в сад, где Николас Блэк, голый по пояс, только взялся за новую картину.
Он обернулся на звук ее шагов, двинулся навстречу, поцеловал ручки, оглядел со всех сторон, щебеча при этом, как развеселившийся попугай:
– Великолепно, дорогая! Ума не приложу, как вы это делаете. Каждое утро для меня словно праздник. В Риме вы прекрасны, но недосягаемы. Здесь ваша красота предназначается только мне. Я просто обязан нарисовать вас в этом платье. Сядьте вот сюда, дайте мне взглянуть на вас.
Графиия наслаждалась комплиментами и позволила художнику отвести ее к каменной скамье в тени цветущего миндаля. Усадив ее, Блэк схватил блокнот и начал рисовать, не умолкая ни на секунду:
– Утром я пил кофе с нашим доктором. У него, как обычно, с похмелья болела голова, но он просиял, услышав о вашем приглашении на обед. Мне кажется, он тайно влюблен в вас… Нет, нет, молчите, не шевелитесь, а то все испортите. Бедняга ничего не может с собой поделать. Да и что вы от него хотите? Вся жизнь среди крестьян, вы представляетесь ему сказочной принцессой из замка на вершине горы… О, кстати, епископ Валенты начинает расследование жизни и деяний Джакомо Нероне. Он вытребовал из Рима английского священника, адвоката дьявола. Он приезжает сюда через несколько дней. Я взял на себя смелость сказать его светлости, что вы будете рады приютить этого священника у себя.
– Нет! – в панике воскликнула графиня и уставилась на художника, сердитая и испуганная.
– Но, дорогая, – смутился Блэк, отложил блокнот и поспешил к графине. – Я думал, что вы не ждете от меня ничего иного. Я не посоветовался с вами, но знал, что с епископом вы в дружеских отношениях, да и другого места, где мог бы остановиться гость, здесь нет. Не может же он спать с крестьянами, не так ли? Или под прилавком в винном магазине? Кроме того, он – ваш соотечественник… и мой. Я думал, вы только обрадуетесь. Если я пошел вразрез с вашими желаниями, то никогда не прощу себя.
Он упал на колени рядом с ней, как кающийся грешник.
Графиня пробежалась пальцами по его волосам.
– Нет, нет, Ники. Вы просто удивили меня, вот и все. Я… мне не хотелось бы их видеть. Разумеется, вы поступили правильно. Я с радостью приму этого священника у себя.
– Я знал, что вы согласитесь! – На лице Блэка вновь засияла улыбка. – Его светлость будет очень доволен. Да и священник, я надеюсь, не окажется занудой. Кроме того… – В его глазах появилась угроза. – Мы сможем следить за расследованием изнутри, не так ли?
– Наверное, да, – лицо графини затуманилось, она начала нервно теребить подол платья. – Но что он будет тут делать?
Николас Блэк неопределенно взмахнул рукой.
– Что делают они все. Задавать вопросы, записывать ответы, допрашивать свидетелей. Кстати, вы, наверное, станете одним из них. Вы знали Нероне, не так ли?
Графиня заерзала на скамье, отвела взгляд.
– Наше знакомство было мимолетным. Я… едва ли я смогу рассказать что‑нибудь стоящее.
– Так о чем тогда тревожиться, дорогая? Вы будете сидеть в царской ложе на представлении деревенской комедии. Забудем об этом, давайте‑ка я докончу рисунок.
Но, несмотря на все усилия, ему не удалось изгнать из нее страх, и когда Николас начал прорисовывать лицо, карандаш наносил на бумагу совсем не то, что открывалось его глазам. Женщин легко обдурить. Они видят только то, что хотят видеть. И Николас Блэк давно научился использовать их глупость для собственной выгоды.
Закончив скетч, художник протянул его Анне‑Луизе, в душе посмеиваясь над удовольствием, которым осветилось ее лицо. Потом приложился к ручке графини и предложил ей удалиться.
– Вы волнуете меня, дорогая. Вы такая красавица. Соберите букет цветов для спальни и позвольте мне докончить картину.
Глядя ей вслед, Блэк неслышно хохотнул. От графини он видел только добро и не держал на нее зла. Но у него были свои тайные удовольствия, и особую радость он находил в моральном унижении женщин, поскольку физически они его не возбуждали.
Анна‑Луиза де Санктис тоже умела притворяться. Не следовало считать ее глупой или злопамятной, хотя она не избежала причуд, свойственных среднему возрасту или страстей, все еще живущих в ее теле. Она терпела тиранию художника, потому что, с одной стороны, его уколы задевали тщеславие, а с другой, графиня знала, что все козыри у нее на руках. Блэк хотел, чтобы она финансировала его новую выставку в Риме. Она могла это сделать, но могла и завтра же выгнать его, заставить вернуться к обычной жизни посредственного художника, ищущего благоволения какой‑нибудь богатой вдовушки.
Анна‑Луиза радовалась, видя, что он тоже стареет, и каждая следующая победа дается ему все с большим трудом. Его злоба ничем не отличалась от злобы ребенка: она причиняла боль, но всегда сочеталась с подспудным осознанием, что без графини ему не обойтись. И уже давно рядом с ней не было человека, который нуждался бы в ней. У нее были свои надобности, но, хотя Блэк понимал, в чем они состоят, и играл на этом, он не мог использовать их против нее. Художник знал о ее страхах и одиночестве, но еще не раскрыл того единственного, что повергало ее в ужас.
И этот ужас подступил к ней сейчас, когда она шла по тенистому саду на вершине холма, созданному богатством и дешевым крестьянским трудом на бедной, истощенной земле Калабрии, Землю для лужков и клумб местные женщины приносили в корзинах. Каменщики вырубали в склонах холма террасы, которые засаживались виноградниками, апельсиновыми деревьями и оливами. Земля уже много столетий принадлежала семейству Санктис, и крестьяне исправно платили дань. Неаполитанские художники покрасили степи и лепные потолки виллы перед тем, как граф Габриэль де Санктис привез в Италию жену – англичанку; тогда же виллу украсили новые картины, статуи, фарфоровые сервизы.
Вокруг виллы появилась стена, дорогу перегородили кованые ворота, обеспечивая ее уединение. Граф лично подбирал прислугу. Земля и дом со всем содержимым стали его свадебным подарком, уютным гнездышком, где можно было отдохнуть после суеты Рима: Габриэль де Санктис поднимался все выше и выше в администрации Дуче. Для дочери дипломата, только‑только вышедшую в свет, происходящее напоминало сказку, но ужас охватил ее у этих ворот, да так и остался с ней.
Габриэль де Санктис давно умер, покончив с собой в Ливийской пустыне. В последующие годы дюжина разных мужчин заменили графа, но никто из них не смог избавить нервную англичанку от бесконечного кошмара.
Потом появился Джакомо Нероне. В этом саду, в такое же утро, она смирила гордыню и молила его изгнать из нее дьявола. Он отказался. В конце концов графини отомстила, но месть эта принесла лишь новые муки: жуткие сны в большой постели, призраки, выглядывающие из‑за олив и апельсиновых деревьев. Со временем Анна‑Луиза нашла способы бороться с ними. Таблетки приносили глубокий сон, а Николас Блэк отвлекал ее днем.
Но теперь речь зашла о приезде нового человека: священника из Рима, получившего задание перетрясти прошлое, вызнать все, происшедшее давным‑давно, любой ценой, чего бы это не стоило свидетелям тех событий. Он будет жить в ее доме и есть за ее столом. Он будет спрашивать и выпытывать, и даже закрытая дверь ее спальни не станет для него преградой.
И внезапно ее покинули силы, накопленные было во время утренней ванны. Едва переставляя ноги, Анна‑Луиза дотащилась до увитой зеленью беседки у самой границы оливковой плантации. Посередине беседки на каменном постаменте высилась небольшая статуя танцующего фавна, перед ней, у зеленой стены, стояла деревянная скамейка. Графиня села, закурила, жадно вдохнула табачный дым, почувствовала, как медленно спадает напряжение.
Теперь она все поняла. Она слишком долго бежала. Но не могла избавиться от страха, засевшего в собственной душе. Этому должно положить конец, иначе ее захлестнет черная бездна безумия, как случалось с теми женщинами, что приходят к климаксу несчастными и неподготовленными. Но как же прикончить страх? Взломать все двери, открыться инквизиторам, пройти через чистилище исповедальни? Она и раньше пыталась это сделать, но потерпела неудачу.
Был еще один выход, мрачный, но надежный: флакон с покрытыми желатином капсулами. Одна или две погружали ее в глубокий сон. Все сразу – отправили бы на тот свет. Такой шаг стал бы последней каплей мести Джакомо Нероне, мести телу, которое предало ее ему, и его – ей.
Но время для этого шага еще не пришло. Пока. Пусть священник появится на вилле. Может, он не будет слишком настырен, и возникнут новые варианты. Если же будет… что ж, флакон всегда при ней. А потом ее найдут такой же прекрасной, какой бывает она каждое утро после ванны.

ГЛАВА 4

Для Блейза Мередита дни, проведенные в доме епископа, стали счастливейшими в жизни. Хладнокровный по натуре, он начал постигать смысл мужской дружбы. Сдержанный и замкнутый, впервые ощутил величие доверия, благодать разделенной уверенности. Аурелио, епископ Валенты, понимал людей и умел расположить их к себе. Одиночество и мужество гостя глубоко тронули его, и с тактом и сочувствием он принялся укреплять возникшие между ними узы дружбы.
Утром он вошел в комнату Мередита с толстым фолиантом, содержащим результаты предварительного расследования по делу Джакомо Нероне. Священник, бледный, с потухшим взглядом, сидел на кровати, поставив на колени поднос с завтраком. Епископ положил фолиант на стол, подошел и сел на краешек кровати.
– Тяжелая ночь, друг мой?
Мередит слабо кивнул:
– Немного хуже, чем обычно. Вероятно, сказалась долгая дорога и волнение. Извините меня. Я надеялся присутствовать на вашей мессе.
Епископ, улыбаясь, покачал головой:
– Нет, монсеньор. Теперь вы под моим началом. Я запрещаю вам появляться на всех мессах, кроме воскресной. Вы будете спать допоздна и ложиться пораньше. А если я узнаю, что вы слишком много работаете, то отлучу вас от этого расследования. Вы приехали в деревню. Подумайте и о себе. Вдохните аромат земли, цветущих апельсиновых деревьев. Пусть пыль библиотек покинет ваши легкие.
– Вы так добры, – пробормотал Мередит. – Но у меня очень мало времени.
– Тем более необходимо потратить хотя бы часть на себя. И на меня тоже. Не забывайте, я такой же иноземец в этих краях. Мои коллеги – хорошие люди, но порядочные зануды. Я хотел бы кое‑что показать вам, услышать ваше мнение по некоторым вопросам. Что же касается этого, – епископ указал на толстый, в кожаном переплете фолиант, – вы сможете ознакомиться с ним в саду. Добрая его половина – риторика и повторения. Остальное вы переварите за пару дней. Люди, которых вы захотите увидеть, находятся в часе езды на машине. Она в вашем распоряжении вместе с шофером.
Удивленная улыбка осветила бледное лицо Мередита:
– Вы так добры ко мне, что я нахожу это странным. В чем дело?
Епископ улыбнулся в ответ:
– Вы слишком долго прожили в Риме, мой друг. И забыли, что церковь – единая семья, а не бюрократический механизм. К сожалению, это знамение времени и не слишком приятное. Наступил век машин, и церковь чересчур увлеклась ими. Чего только не найдешь сейчас в Ватикане! И калькуляторы, и телетайпы, напрямую связанные с биржей.
Несмотря на слабость, Мередит не мог не рассмеяться. Епископ довольно кивнул.
– Так‑то лучше. Смех не повредит. Нам необходимы сатирики, чтобы мы не потеряли чувства меры.
– Папа, вероятно, покарает их за клевету, – сухо ответил Мередит, – а то и обвинит в ереси.
– Inter faeces et urinam nascimur, – процитировал епископ. – Это изречение правомерно отнести и к папам, и кардиналам, и к калабрийским проституткам. Мы станем только лучше, посмеявшись над смешным, поплакав над печальным. А теперь заканчивайте завтрак и давайте пройдемся по саду. Я потратил на него массу времени и хочу, чтобы англичанин оценил плоды моих трудов.
Часом позже, приняв душ и побрившись, Мередит вышел в сад, захватив с собой толстый фолиант. Ночью был дождь, но небо уже очистилось. Пахло влажной землей, вымытыми листьями, распустившимися цветами. Жужжали пчелы, вдоль дорожек чинно выстроились левкои. Словно впервые Мередит видел красоту вечно обновляющейся природы. Как хотелось ему слиться с ней, обратясь в дерево, врывшееся корнями в землю, иссеченное ветром, искусанное морозом, однако дождавшееся дождя, солнца, весеннего тепла, чтобы расцвести вновь. Но нет. Слишком долго прожил он в библиотечной пыли и, когда придет время, там его и похоронят. Ни один цветок не вырастет из его рта, как вырастают они из ртов мирян, и корни не сплетутся у его сердца. Тело положат в свинцовый гроб и опустят в склеп кардинальской церкви, где оно будет плесневеть до судного дня.
Вокруг олив зеленела трава, от земли веяло теплом и спокойствием. Мередит снял сутану, расстегнул рубашку, сел, прислонившись спиной к стволу, раскрыл фолиант и углубился в чтение.

«Предварительно полученные сведения о жизни, добродетелях и чудесах, приписываемых слуге божьему Джакомо Нероне. Собраны по требованию и по поручению его светлости Аурелио, епископа Валенты, в провинции Калабрия, Джеронимо Баттистой и Луиджи Солтарелло, священниками той же епархии».
Далее следовало осторожное предисловие:
«Нижеизложенные свидетельские показания и прочая информация не предназначены для официального разбирательства, так как на сегодняшний день не назначена дата суда и не объявлено о начале расследования по делу вышеуказанного слуги божьего. Хотя принимались все меры для выяснения истины, свидетели не приводились к присяге и их не ставили в известность о мерах наказания в случае сокрытия ими важных для расследования сведений. Свидетелей, однако, предупреждали, что в случае официального разбора дела им придется давать показания под присягой».
Блейз Мередит довольно кивнул. Пока все шло хорошо. Вот она – бюрократия церкви – римское право, приложенное к духовным делам. Скептики могли презрительно фыркать, верующие – добродушно посмеиваться над ее неповоротливостью, но зижделась она на здравом смысле. Мередит перевернул страницу и продолжил чтение:
«О запрещенных культах (постановление Урбана VIII, 1634 год). В связи с известиями о посещениях паломниками и почитанием, оказываемом определенной частью верующих, месту захоронения слуги божьего, мы посчитали нашим первейшим делом выяснить, соблюдаются ли постановления папы Урбана VIII, запрещающие публичные проявления культа. Мы узнали, что многие верующие, как местные, так и приезжие, посещают могилу Джакомо Нероне и молятся там. Некоторые утверждают, что им помогло его заступничество. Гражданские власти и особенно мэр Джимелло Маджоре организовали в прессе рекламную кампанию и проложили новую дорогу, чтобы увеличить число приезжих. Эти действия, возможно, неблагоразумны, но не противоречат установлениям церкви. Публичное отправление обрядов не допускается. Слуга божий не поминается в литургических церемониях. Его изображения не выставлены для всеобщего поклонения и, если не считать газетных заметок, не распространяются книги или брошюры с описанием совершенных им чудес. Вещи, принадлежащие слуге божьему, передаются верующими только из рук в руки. Таким образом, с нашей точки зрения, постановления, запрещающие культы, полностью соблюдаются…»
От этих формальных фраз Мередита потянуло в сон. Они встречались ему не раз, но всегда ободряли. Церковь не просто несла веру, но вводила ее в определенные границы, поощряла благочестие, но не поддерживала пиетистов. В основе всего лежали законы и, как бы не мутило воду невежество, их беспристрастная логика сдерживала и крайности наиболее ярых приверженцев традиций, и резкость пуритан. Мередит находился еще достаточно далеко от сути проблемы – жизни, добродетелей и чудес, сотворенных Джакомо Нероне. Не приблизился он к ней и ознакомившись со следующим параграфом:
«Рукописи:
Не обнаружено никаких записей слуги божьего. Однако в показаниях свидетелей имеются ссылки на возможное существование рукописи, утерянной, уничтоженной или тщательно скрываемой заинтересованными лицами. Нам представляется маловероятным получение более точной информации по этому важному вопросу до начала официального расследования, когда свидетелям придется давать показания под присягой».
Блейз Мередит недовольно нахмурился. Никаких записей. Жаль. С юридической точки зрения записи, оставленные умершим, являлись единственным достоверным свидетельством его убеждений и намерений. И с позиции Конгрегации ритуалов они имели даже более важное значение, чем деяния. Мужчина может убить жену или соблазнить дочь, но все равно останется в лоне церкви. Стоит же ему выразить хоть малейшее сомнение в догматах веры, как его ждет немедленное отлучение. Он может всю жизнь раздавать милостыню, но после смерти никто не поставит это ему в заслугу. Нравственное значение поступка определяется намерением, которым он обусловлен. А если человек умер, кто расскажет о секретах его сердца?
Начало обескураживало, да и последующие страницы принесли мало радости.
«Краткое изложение биографических данных:
Имя, фамилия:
Джакомо Нероне.
Основания, отмеченные ниже, позволяют полагать, что имя и фамилия вымышленные.
Дата рождения:
Неизвестна.
Свидетельские показания, касающиеся внешности, весьма разнятся, но в основном указывают на то, что ему было от тридцати до тридцати пяти лет.
Место рождения:
Неизвестна.
Национальность:
Неизвестна.
Первоначально Джакомо Нероне приняли за итальянца, позднее возникли сомнения в справедливости такого предположения. Свидетели утверждают, что он был высок, с темными волосами, смуглой кожей. По‑итальянски говорил свободно и правильно, с северным акцентом. Сначала не понимал местного диалекта, но быстро его освоил. В период его пребывания в Джимелли деи Монти в провинции Калабрия находились немецкие, американские, английские и канадские военные подразделения. Насчет национальности Нероне выдвигались различные гипотезы, но собранных улик, по нашему мнению, не достаточно, чтобы отдать предпочтение какой‑нибудь из них.
Мы, однако, убеждены, что по причинам, не вполне нам понятным, он принял все меры, чтобы скрыть свою истинную национальность. Мы также уверены, что некоторые из местных жителей знают, кто он такой, но пытаются сохранить эти сведения в тайне.
Дата прибытия в Джимелли деи Монти:
Точная дата прибытия не установлена, но все сходятся на том, что он появился в деревне в конце августа 1943 года. Примерно в это же время союзники захватили Сицилию, и английская Восьмая армия завязала бои в провинции Калабрия.
Период пребывания в Джимелли деи Монти:
С августа 1943 по 30 июня 1944 года.
Все свидетельские показания относятся к промежутку времени порядка десяти месяцев, и героическая святость слуги божьего должна оцениваться по столь необычно короткому периоду.
Дата смерти:
30 июня, три часа пополудни.
Джакомо Нероне был расстрелян партизанами, которыми командовал человек, известный под прозвищем Иль Лупо, Волк. День и час смерти подтверждены.
Захоронение:
Похороны состоялись в половине одиннадцатого вечера 30 июня. Шестеро местных жителей отнесли тело Джакомо Нероне с места казни в пещеру, называемую Гротта дель Фауно, где оно покоится до сих пор. Личность расстрелянного и обстоятельства похорон подтверждены показаниями участников погребения».

Блейз Мередит закрыл фолиант и положил его на траву рядом с собой. Откинул голову, прислонился к грубой коре оливы и задумался над прочитанным. Разумеется, он просмотрел лишь несколько начальных страниц, но и они, с точки зрения адвоката дьявола, вызывали подозрения.
Слишком уж много неизвестного. И эти постоянные намеки на нарочитую скрытность свидетелей. Из тридцати или тридцати пяти лет, прожитых Джакомо Нероне, охватывался лишь короткий промежуток в одиннадцать месяцев. Отсутствовали и какие‑либо записи усопшего. Все это не мешало популярности Нероне, но создавало большие трудности для доказательства святости этого слуги божьего, в чем, собственно, и состояла суть расследования, проводимого Мередитом, и юридического процесса, затеянного епископом.
И как всегда в подобных случаях, приходилось обращаться к основам теологии.
Все исходило из предпосылки о вечном, ни от кого не зависящим всемогущем Боге. Человек являл собой результат акта творения божественной воли. Отношения между создателем и его созданием определялись прежде всего законом природы, проявления которых доступны человеческому взору и понятны разуму, а затем – чередой божественных откровений, выразившихся в воплощении, учении, смерти и воскрешение богочеловека, Иисуса Христа.
Совершенство человека зависело от его соответствия откровению создателя, спасение души – от степени этого соответствия на момент смерти. Он мог достичь спасения души посредством божьей помощи, называемой благоволением, всегда в достаточной мере доступной ему, при условии, что он прибегает к ней по доброй воле. Спасение души означало совершенство, но совершенство ограниченное.
Святость же, героическая святость, подразумевала высшее совершенство, достичь которого сам по себе человек не мог – на то требовалась помощь и участие высших сил. Каждый век порождал своих святых, но далеко не все они становились известны и лишь часть последних получала официальное признание.
Официальное признание говорило о следующем: Бог желал обнародовать добродетели святого, привлекая к ним внимание чудесами, деяниями, выходящими за пределы человеческих возможностей, не объяснимыми законами природы.
Этот аспект особо беспокоил Мередита при рассмотрении дела Джакомо Нероне. Бог всемогущ, это аксиома для любого теолога, и в силу своей природы ему не свойственны тривиальность или скрытность.
Нет ничего тривиального в рождении человека, в обретении телом бессмертной души. Нет ничего тривиального в его жизни, каждое событие которой готовит человека к последнему шагу. А смерть есть мгновение, когда душа исторгается из тела с окончательным приговором, то ли спасенная, то ли отринутая.
Поэтому любые пропуски в биографии Джакомо Нероне должны быть заполнены. Если какие‑то факты сокрыты от следствия, он, Блейз Мередит, обязан докопаться до них, потому что и ему предстоит скорая встреча с создателем.
Но что должен человек и на что ему хватает сил – зачастую далеко не одно и то же. Разморенный теплом и успокоительным жужжанием насекомых, Блейз Мередит задремал на мягкой траве и проспал до самого ленча.
Епископ довольно хмыкнул, когда Мередит, поникнув головой, сознался в утренней слабости.
– Отлично! Отлично! Мы еще сделаем из вас сельского жителя. Вам снилось что‑нибудь приятное?
– Я не видел снов, – добродушно ответил Мередит. – И не жалею об этом. Но я ничего не успел. Перед ленчем я просмотрел лишь показания нескольких свидетелей, но боюсь, толку от них чуть.
– Как это?
– Объяснить это сложно. Они записаны по требуемой форме. Несомненно, свидетелям задавались правильные и нужные вопросы. Но… как бы это выразить… показания не дали мне ясной картины ни Джакомо Нероне, ни самих свидетелей. А для наших целей и первое, и второе одинаково важно. Разумеется, свидетельские показания, до которых я еще не дошел, позволят поправить положение, но пока все очень размыто.
Епископ согласно кивнул.
– У меня создалось такое же впечатление. Собственно, в этом и состоит одна из причин, породивших мои сомнения в этом деле. Все показания на одно лицо. Нет элементов конфликта или противоречий. А святые, в большинстве своем, отличались весьма нелегким характером.
– Но присутствуют элементы секретности, – тихо добавил Мередит.
– Точно. – Епископ отпил вина, на мгновение задумался. – Словно одна часть населения убеждена, что он – святой, и хочет любыми средствами доказать свою правоту.
– А другая часть?
– Настроена ничего не говорить, ни за, ни против.
– Я еще не готов к такому выводу, – осторожно заметил Мередит. – Пока я недостаточно вник в это дело. Но показания, которые я успел прочесть, напыщены и далеки от реальности, словно свидетели говорят на новом для них языке.
– Так и есть! – воскликнул епископ. – Как это ни странно, мой друг, но вы затронули проблему, давно уже занимавшую меня: трудность свободного общения между духовенством и мирянами. Вместо того, чтобы сходить на нет, она возрастает и становится помехой для исцеляющей близости исповедальни. Корень зла, как мне кажется, заключается в следующем: церковь – суть теократия, руководимая кастой священнослужителей, к которой принадлежим и мы оба. У нас свой язык, иератический, если хотите, формальный, стилизованный, прекрасно приспособленный к правовым и теологическим рассуждениям. К сожалению, у нас есть своя риторика, которая, как и риторика политиков, многословна, но малодельна. Но мы не политики. Мы – учителя, носители истины, гарантирующей, как мы утверждаем, спасение человеческой души. Но как мы проповедуем эту истину? Мы произносим округлые фразы о вере и надежде, словно повторяя колдовские заклинания. Что есть вера? Прыжок с закрытыми глазами в объятия Бога. Сознательный акт воли, являющийся нашим единственным ответом на вопрос, откуда мы появились и куда идем. Что есть надежда? Доверие ребенка к руке, которая проведет мимо ужасных чудовищ, притаившихся во тьме. Мы проповедуем любовь и верность, словно это побасенки, рассказанные за чашкой чая, а не слившиеся в постели тела, не жаркие слова, выдохнутые в темноте, не мятущиеся в одиночестве души, влекомые к единению поцелуем. Мы проповедуем милосердие и сострадание, по редко объясняем, что за этими словами стоит и уход за лежащими больными, и омывание сифилитических язв. Мы обращаемся к людям каждое воскресенье, но не можем донести до них наши мысли, потому что забыли родной язык. Так было не всегда. Проповеди святого Бернардина из Сиены сегодня сочли бы нецензурными, но они достигали сердец, потому что в них звучала правда, острая, как меч, и вызывающая боль… – епископ осекся на полуслове и улыбнулся, как бы осуждая всплеск собственных чувств. Затем продолжил, уже более сдержанно: – В этом‑то и беда, монсеньор. Мы не понимаем показания свидетелей, потому что они дают их на том же языке, на котором мы говорим с ними. От этого мало пользы и им, и нам.
– Так как же мне заставить их открыться? – тихо спросил Мередит.
– Обратитесь к ним на их языке, – ответил Аурелио, епископ Валенты. – Вы, как и они, родились inter faeces et urinam, и они удивятся, осознав, что вы не забыли его, а в удивлении, возможно, скажут вам правду.

Несколькими часами позже, когда обжигающие лучи солнца отражались от закрытых жалюзи, а благоразумные жители юга Италии дремали, пережидая жару, Блейз Мередит лежал на кровати, размышляя над словами епископа. Тот сказал правду, Мередит это понимал. Но слишком сильна была многолетняя привычка: пристойность выражений, напускная скромность, словно это кощунство – упоминать, к примеру, женское тело, из которого он появился на свет.
А ведь Христос употреблял обычные слова и выражения. Говорил языком простого люда, говорил о том, что все понимали и легко могли представить: о женщине, кричащей в родах, о толстых евнухах, слоняющихся по базарам, о женщине, которую не могли удовлетворить многие мужья, отчего она повернулась к мужчине, не состоящем с ней в браке. Он не прибегал к условностям, чтобы отгородиться от людей, которых сам и создал. Он ел с батраками, пил с гулящими девками и не избегал рук, ласкавших мужские тела в страсти тысяч ночей.
А Джакомо Нероне? Если он святой, то должен походить на своего создателя. Если нет, то должен быть человеком, и правда о нем будет сказана простым языком спальни и винного погребка.
Когда жара спала и вечерняя прохлада наконец‑то проникла в комнату, Мередит постепенно начал осознавать суть поставленной перед ним задачи.
Несмотря на объявление в печати и назначение двух основных должностных лиц, до официального слушания дела было еще далеко. В ходе разбирательства всех свидетелей приводили к присяге, а их показания считались секретными. Так как не имело смысла терять время на легкомысленных и не желающих помогать людей, возникла необходимость предварительно провести с каждым из них личную беседу.
Часть свидетелей уже допросили Баттисту и Солтарелло, чьи записи находились у него на руках. Но то были местные священники, возможно, заинтересованные в том или ином исходе расследования. С ним же дело обстояло совсем по‑другому. Иностранец, ватиканский чиновник, королевский прокурор. К нему изначально относились с подозрением и, учитывая жизненную важность вопроса, его ждала борьба с активной и влиятельной оппозицией.
Те, кто стоял за признание Джакомо Нероне святым, будут ограждать его от любой сомнительной информации. Если они дали показания в пользу Джакомо Нероне, то не изменят их и для адвоката дьявола, если только тот не найдет способа прижать их к стенке. Глупо, конечно, затевать интригу с Богом, но глупость и интриги процветали в церкви точно так же, как и в миру. Церковь состояла из мужчин и женщин, и даже святой дух не мог гарантировать безгрешность кого‑либо из них.
По всему выходило, что наибольших результатов он мог достичь, разговорив тех, кто отказался дать показания местным священникам. Не так‑то легко разобраться, почему некоторые люди не верят в святых и относятся к их культам, как к вредным религиозным пережиткам. Такие с радостью предоставят сведения, показывающие, что у популярного идола глиняные ноги. Другие верят в святых, но не хотели иметь с ними никаких дел. В их компании они чувствовали себя неловко, добродетели святых служили им постоянным укором. Нет большего упрямца, чем католик, не поладивший со своей совестью. Наконец, третьи, не будут сообщать сведения, благоприятные для кандидата, но порочащие их самих.
Далее предстояло найти этих людей. Как следовало из записей Баттисты и Солтарелло, положительная информация шла из более процветающей деревни, Джимелло Маджоре. Те же, кто отказался дать показания, жили в Джимелло Миноре. Различие слишком очевидное, чтобы не броситься в глаза, и столь искусственное, что поневоле вызывало вопросы. Мередит счел необходимым обсудить это с епископом при очередной встрече за обеденным столом.
Епископ ответил более чем осторожно:
– И меня более всего удивило это обстоятельство. Позвольте мне обрисовать фон происшедших событий. Две деревни, близнецы по названию, близнецы по сущности, прилепившиеся на склонах одной горы. Что они представляли собой до войны? Обычное калабрийское захолустье, полуразрушенные лачуги, населенные арендаторами вечно отсутствующих землевладельцев. Их отношение к окружающему миру и жизненный уровень ничем не отличались, если не считать того, что в Джимелло Миноре жила графиня де Санктис, которой принадлежат местные земли, – епископ улыбнулся. – Графиня – интересная женщина. Я бы хотел услышать ваше мнение о ней. В Джимелло Миноре вы будете ее гостем. Однако ее присутствие как тогда, так и теперь не оказывало никакого влияния на жизнь крестьян… Затем началась война. Мужчин призывного возраста забрали в армию, старики и женщины остались обрабатывать землю. Как вы увидите сами, земли там тощие, их плодородие ухудшается с каждым годом. С учетом государственного налога и доли землевладельцев, крестьянам оставалась самая малость. Очень часто в горах просто голодали. И вот… – руки епископа театрально взлетели в воздух, – в деревне появляется незнакомец, назвавшийся Джакомо Нероне. Что мы о нем знаем?
– Практически ничего, – ответил Мередит. – Появился ниоткуда, в крестьянских лохмотьях. Раненый, больной малярией. Объявил себя дезертиром из действующей армии, ведущей бои на юге. Местные жители приняли его слова за чистую монету. Их сыновья тоже в армии. Они не поддерживали проигранную войну. Молодая вдова, Нина Сандуцци, взяла его в дом, заботилась о нем. Они вступили в любовную связь, закончившуюся разрывом, когда Нина уже ждала ребенка.
– А потом? – епископ пристально смотрел на Мередита.
Тот пожал плечами:
– Право, я затрудняюсь ответить. Показания путаные, неопределенные. Какие‑то слухи об обращении к Богу, прозрении. Нероне покидает дом Нины Сандуцци и строит маленькую хижину в самой отдаленной части долины. Возделывает огород. Проводит часы в уединении и размышлениях. По воскресеньям появляется в церкви и причащается. И в то же время, отметьте, в то же время фактически берет на себя руководство обеими деревнями.
– Как он ими руководит и для чего? Я спрашиваю вас об этом, монсеньор, потому что хочу знать, как вам, новому человеку, видится эта история? Я‑то выучил ее наизусть, но так и не могу прийти к определенному выводу.
– Насколько я понял из показаний свидетелей, – ответил Мередит, тщательно подбирая слова, – Нероне начал ходить из дома в дом, предлагая свои услуги всем, кто в них нуждался: старику, у которого хотели отобрать землю, женщине, слабой и одинокой, заболевшему крестьянину, который сам не мог вскопать огород. С тех, кто мог это позволить, брал плату продуктами: молоком, оливками, вином, сыром, которые потом раздавал беднякам. Позднее, с наступлением зимы, Нероне организовал общий фонд трудовых и продуктовых ресурсов, не останавливаясь перед насилием.
– Что, разумеется, недостойно святого? – предложил епископ, сухо улыбнувшись.
– Я того же мнения, – согласился Мередит.
– Но даже Христос кнутом выгнал менял из храма, не так ли? А узнав калабрийцев поближе, вы поймете, что больших упрямцев не найти во всей Италии.
Ловушка, расставленная епископом, вызвала у Мередита улыбку. Он кивнул:
– Что ж, пусть это говорит в пользу Джакомо Нероне. Более того, он ухаживает за больными, пытается создать хотя бы зачаточную службу медицинского обслуживания. В этом ему активно помогает местный врач, Альдо Мейер, политический ссыльный. Кстати, он тоже отказался дать показания.
– Я обратил на это внимание, – епископ нахмурился. – И вот что интересно. До и после войны Мейер сам пытался хоть как‑то организовать этих крестьян, для их же пользы, но потерпел сокрушительное поражение. Он – истинный гуманист, но быть евреем в католической стране… Возможно, у него и другие недостатки. Попробуйте сблизиться с ним. Может, он еще удивит нас своими показаниями… Пожалуйста, продолжайте.
– Далее мы находим свидетельства более активной религиозной деятельности. Нероне молится с больными, утешает умирающих. Ночью, по глубокому снегу, идет за священником, чтобы тот причастил уходящего в мир иной. Если священник не приходит, остается один у смертного одра. Что мне показалось странным… – Мередит помолчал. – Двое свидетелей показали: «Когда отец Ансельмо отказался прийти…» Что это значит?
– То, что записано, – холодно ответил епископ. – Этот священник позорит церковь. Я часто думал о том, чтобы снять его с прихода, но все‑таки пришел к выводу, что делать этого не следует.
– Вы слывете приверженцем суровой дисциплины. Вы карали других. Почему не его?
– Он стар, – мягко ответил епископ. – Стар и близок к отчаянию. Мне не хотелось бы думать, что именно я вверг его в пропасть.
– Извините, – потупился Мередит.
– Какие пустяки. Мы же друзья. Вы вправе спрашивать. Я – епископ, а не бюрократ. Я несу посох пастыря, и заблудшая овца – тоже моя. Продолжим. Почитайте мне о Джакомо Нероне.
Мередит провел рукой по редеющим волосам. Он очень устал. С трудом ему удалось сосредоточиться на следующей записи:
– «…Где‑то в марте 1944 года пришли немцы. Сначала маленькое подразделение, затем побольше, для пополнения тем частям, что сдерживали наступление английской армии, переправившейся через Мессинский пролив и продвигавшейся в глубь Калабрии. Джакомо Нероне вел переговоры с немцами. Похоже, они завершились успешно. Крестьяне обещали поставлять продовольствие в обмен на лекарства и теплую одежду. Командир заверил, что солдаты будут держаться подальше от женщин, чьи мужья и братья находились вдали от дома. Договоренность в целом соблюдалась, и авторитет Нероне среди местных жителей еще более вырос. Впоследствии сотрудничество с немцами послужило поводом для его расстрела партизанами. Когда союзники прорвали фронт и двинулись на Неаполь, они обошли деревни стороной, а остатки немецких войск добили партизаны. Джакомо Нероне остался в Джимелло…»
Епископ остановил его взмахом руки:
– Подождите. Что вам это напоминает?
– Ignotus! – спокойно ответил Мередит. – Неизвестный. Человек ниоткуда. Заблудшая душа, внезапно прозревшая и повернувшаяся к Богу. Ему ведома благодарность, знакомо сострадание, он умен, возможно, не безразличен к власти. Но кто он? Откуда пришел? Почему поступает так, а не иначе?
– Вы видите в нем святого?
Мередит покачал головой:
– Еще нет. Благочестивость, возможно, но не святость. Я еще не успел изучить показания, касающиеся совершенных им чудес, поэтому не буду этого касаться. Но вот о чем я могу сказать. Святости свойственны определенные закономерности, логическая завершенность. Пока я вижу только тайны и загадки.
– Может, никаких тайн нет, только невежество и недопонимание? Скажите мне, друг мой, что вам известно об условиях жизни на юге в то время?
– Немного, – честно признал Мередит. – Всю войну я провел в Ватикане. Я знал только то, о чем прочел, что услышал. Вторичная информация, естественно, искаженная…
– Тогда позвольте рассказать вам о юге. – Епископ встал и отошел к окну. Выглянул в сад, где легкий ветерок шелестел листвой. Луна еще не поднялась над холмами, поэтому деревья прятались в темноте. Когда он заговорил, в голосе его слышалась нескончаемая печаль: – Я – итальянец, и понимаю эту историю лучше многих, хотя и не могу до конца уяснить мотивы тех или иных действующих лиц. Прежде всего вы должны осознать, что для побежденных не существует такого понятия, как верность. Вожди не оправдали их надежд. Сыновья погибли напрасно. Они никому не верят, даже самим себе. Когда наши победители пришли, проповедуя свободу и демократию, мы не поверили и им. Мы смотрели только на ломоть хлеба в их руках и пытались прикинуть, какую они запросят за него цену. Голодные люди не верят даже в хлеб, до тех пор, пока он не окажется в животе. Такое вот положение сложилось на юге. Побежденные, голодные, оставшиеся без лидеров. Хуже того, всеми забытые, и они это знали.
– Но Нероне не забыл их, – возразил Мередит. – Он остался с ними. И был лидером.
– Уже нет. Там появились новые господа. С новенькими автоматами, туго набитыми вещмешками и разрешением союзников очистить горы и поддерживать порядок до сформирования правительства. Крестьянам были знакомы их имена и лица: Микеле, Габриэль, Луиджи, Бенпи. У них был хлеб, банки тушенки, плитки шоколада и желание свести счеты, как политические, так и личные. Они салютовали поднятым сжатым кулаком и тем же кулаком били тех, кто решался возразить им. Их было много, и они были сильны, потому что Черчилль сказал, что пойдет на сделку с кем угодно, лишь бы установить порядок в Италии и получить возможность подготовки вторжения во Францию. Что мог противопоставить им Джакомо Нероне, ваш Неизвестный, появившийся ниоткуда?
– Но что он пытался сделать? Именно это интересует меня. Почему одни защищают его, как святого, а другие отвергают и выдают палачам? Почему партизаны ополчились на него?
– Тут все записано, – устало ответил епископ. – Они назвали его коллаборационистом. Обвинили в пособничестве немцам.
– Этого недостаточно, – горячо возразил Мередит. – Совершенно недостаточно, чтобы объяснить ненависть и насилие, чтобы понять, почему произошло разделение и теперь одна из деревень процветает, а вторая все глубже увязает в нищете. Недостаточно и для нас. Народ провозглашает его мучеником, умершим за веру и христианскую мораль. Нам же показана политическая расправа, несправедливая, жестокая, но всего лишь расправа. Нужна не политика, но святость, прямые взаимоотношения человека и бога, его создателя.
– Возможно, в этом суть – благочестивый человек, запутавшийся в политике.
– Вы в это верите, ваша светлость?
– Так ли важно, вот что я верю, монсеньор?
Епископ повернулся к англичанину. Тонкие губы изогнулись в иронической улыбке.
И внезапно Мередиту открылась истина. Этот человек тоже нес свой крест. И епископов мучили сомнения и страхи. Искра сострадания затеплилась в сердце Мередита, и он ответил:
– Важно ли? Думаю, что да.
– Почему, монсеньор? – их взгляды встретились.
– Потому что вы, как и я, боитесь перста Господня.

ГЛАВА 5

Николас Блэк, художник, работал над новой картиной.
Композиция простенькая, но драматическая: нагромождение валунов и скальных обломков, растрескавшихся и изъеденных ветром, тут и там островки горного мха, вырастающая из камня олива, сухая, без листьев, ее голые сучья образуют крест на фоне синего неба.
Он рисовал уже час, в уединении маленькой ровной площадки, спрятавшейся за склоном холма. Внизу лежала долина с квадратиками полей, вверху сияло солнце.
Рисовал он, раздевшись по пояс, громко стрекотали цикады, а Паоло Сандуцци дремал в ярде от его ног.
Николасу Блэку редко удавалось испытывать столь полную удовлетворенность, как в этот спокойный час, в уединенном месте, в компании спящего юноши, за работой…
Мазки уверенно ложились на холст, и серое усохшее дерево все более напоминало крест на миниатюрной Голгофе. Грубую кору словно распирало от таящейся под ней живительной силы, казалось, придет миг, когда она лопнет, и из дерева выйдет человек, подобный тому, что воскрес на заре.
Блэк восхищался силой, возможно, потому, что сам не обладал ею, но не часто ему удавалось передать это восхищение в картинах. Критики подметили это давным давно. Им нравилось изящество его картин, бравурность, замысел, но они чувствовали, что за блестящим фасадом ничего нет. Позднее критики назвали его raté – человеком, который не может достичь вершины, потому что не обладает цельностью характера. С тех пор они всегда благожелательно оценивали его работы, но не принимали всерьез. Ни одна его выставка не оставалась без внимания. Но похвал хватало лишь на то, чтобы его работы покупали богатые вдовушки да мелкие коллекционеры.
Правда, молодые дарования оттачивали свои коготки на выставках Николаса Блэка, и один из них как‑то раз написал столь грубую рецензию, что Лондон неделю корчился от смеха, а сам Блэк перемахнув через пролив, отправился в Рим и к Анне‑Луизе де Санктис.
– Один из евнухов нашей профессии, – изрек этот молодой критик. – Навечно приговоренный созерцать красоту, но не обладать ею.
Над Блэком хихикали в пабах, где собирались художники, смеялись в салонах меценатов, кто‑то сочинил на эту тему похабный стишок. И тот, кто делил с ним квартиру, в разгаре ссоры прочитал его Блэку.
То был тягчайший момент его жизни и даже теперь, в двух тысячах миль от Англии и через шесть месяцев, он с содроганием вспоминал о тех жутких днях. О том ужасе, который испытал, ужасе, уготованном бедолагам, что по недосмотру или иронии создателя вступали в жизнь в мужском образе, не становясь мужчиной. Более нормальные собратья презирают их, как рифмоплеты презирают пародию, указывающую на помпезность их виршей, как честные жены презирают проститутку, продающую за деньги то, что они отказываются дать по любви. Поэтому они создали собственное королевство, замкнутый мирок покинутых любовников, тайных встреч и странных союзов. В их мирке существует и верность, но она не может служить броней против внутренних интриганов и насмешников, толпящихся у ограды. И когда человек, такой, как Николас Блэк, покидает этот мирок, он становится одиноким пилигримом запрещенного культа, символами которого являются надписи на стенах туалетов, особые жесты и вроде бы случайные прикосновения в толпе посторонних.
Но вот в своих блужданиях он набрел на оазис. Нарисовал дерево, сильное и живое, как мужчина. А у его ног спал на солнце юноша, симпатичный, загорелый. Последний осторожный мазок, и Блэк отложил кисть и палитру, посмотрел на Паоло Сандуцци.
Тот спал на спине, согнув ногу в колене, подложив одну руку под голову, а вторую – отбросив в сторону. Вся его одежда состояла из заношенных брюк и кожаных стоптанных сандалий. В лучах солнца кожа Паоло светилась, как полированное дерево, лицо дышало детской невинностью.
Николас Блэк давно уже не сталкивался с невинностью один на один. В компании он обычно насмехался над ней, помогал другим избавиться от нее. Но еще мог распознать невинность, ревновал к тем, кто сохранил ее, а здесь, вдалеке от привычного ему мира, сожалел, что лишился ее сам.
Он сел неподалеку от юноши, закурил, наслаждаясь редким мгновением удовлетворенности, зажатым между постыдным прошлым и сомнительным будущим.
Внезапно юноша сел, его проницательный взгляд уперся в художника.
– Почему вы всегда так смотрите на меня?
Блэк улыбнулся:
– Ты прекрасен, Паолино. Как молодой Давил, которого Микеланджело изваял из куска мрамора. Я – художник, поклонник красоты. Поэтому мне нравится смотреть на тебя.
– Я хочу пописать, – теперь улыбнулся Паоло.
Вскочил, отошел к краю площадки и облегчился, нисколько не стесняясь Николаса Блэка. Затем вернулся и сел рядом с художником. Он все еще улыбался, но глаза уже стали серьезными.
– Вы возьмете меня с собой, когда поедете в Рим?
Блэк пожал плечами:
– Кто знает? Рим далеко отсюда, жизнь там дорога. Слуг я найду где угодно. Но друга… с этим все не так просто.
– Но вы сказали мне, что я – ваш друг! – Столь по‑детски искренним звучало нетерпение в его голосе, что могло бы обмануть художника, но тот прочел правду в глазах юноши, черных, как оникс.
– Дружбу надо доказывать, – ответил Блэк с напускным безразличием. – Время у нас еще есть. Посмотрим.
– Но я – верный друг. Настоящий, – гнул свое Паоло. – Сейчас я вам это докажу.
Он обхватил руками шею Блэка, прижался к нему, а затем отпрыгнул назад, пугливый, как косуля, не подпускающая к себе человека. Художник вытер рот тыльной стороной ладони, медленно встал, его лицо разочарованно вытянулось. Он не взглянул на юношу, застывшего в десяти ярдах от него, подошел к мольберту, взял кисть, палитру, бросил через плечо:
– Раздевайся!
Паоло уставился на него.
– Быстрее! – сердито воскликнул Блэк. – Снимай одежду. Я хочу, чтобы ты позировал мне. Среди прочего, тебе платят и за это.
После короткого колебания, юноша повиновался, и Блэк самодовольно улыбнулся, отметив, что сняв штаны, Паоло лишился и смелости, и решительности. И стал обычным ребенком, испуганным, неуверенным в себе, теряющимся в присутствии работодателя.
– Разведи руки. Вот так.
Юноша поднял руки на уровне плеч.
– Постой так.
Быстрыми уверенными мазками Николас Блэк начал рисовать распятую на стволе старой сухой оливы фигуру: не Христа, но юношу с лицом и телом Паоло Сандуцци, с руками и ногами, прибитыми к стволу и сучьям, с окровавленным дротиком в груди, но улыбающимся даже в последние мгновения жизни.
Юноша скоро устал, но художник не разрешал ему менять позы и сердито ругался, когда Паоло опускал руки. Наконец, закончив, Блэк подозвал Паоло и показал ему картину. Такой реакции он не ожидал. Лицо юноши превратилось в маску ужаса, рот открылся, он задрожал, указывая рукой на полотно, не в силах произнести ни слова.
– Что с тобой? В чем дело?
Резкий отклик Блэка не возымел действия. Паоло Сандуцци продолжал трястись, беззвучно шевеля губами. Художник подошел, вкатил ему две оплеухи. Юноша закричал от боли, сел на землю и разрыдался, закрыв лицо руками. Блэк присел рядом, пытаясь успокоить его. Наконец, он повторил вопрос:
– Что случилось? Чего ты испугался?
– Картина! – едва слышно выдохнул Паоло.
– При чем тут картина?
– Это дерево моего отца.
Тут изумился уже художник:
– О чем ты?
– Так они убили отца. На этом самом дереве. Привязали его, как на кресте, а затем расстреляли.
– О боже! – покачал головой Блэк. – Святые ангелы, ну и история. Чертовски забавная история.
И он засмеялся, а юноша, подавленный, испуганный, попятился от него, подхватив лежащие у ног брюки и сандалии.

Тем же днем Альдо Мейер восстановил потерянное было уважение жителей Джимелло Миноре.
У кузнеца Мартино во время работы случился удар. Он упал на горн и сильно обжег грудь и лицо. Его отнесли в дом доктора, и теперь Мейер с помощью Нины Сандуцци обрабатывал раны. Жена Мартино жалась в углу, а крестьяне толпились у дома, обсуждая подробности случившегося.
Завернутого в одеяла кузнеца уложили на стол в кухне Мейера. Половину его тела парализовало: нога и рука были обездвижены, лицо перекосило набок в гримасе удивления и страха. Глаз он не открывал, дышал тяжело. Когда доктор начал обрабатывать ожоги на щеке, с губ кузнеца сорвался глухой, сдавленный крик. Развернули одеяла, и Мейер присвистнул, увидев, сколь глубоки и обширны ожоги на теле. Бесстрастная Нина Сандуцци стояла рядом, держа котелок с горячей водой и тампоны. Когда жена Мартино подалась к столу, Нина поставила котелок и отвела ее обратно в угол, затем вернулась к Мейеру и, как заправская медсестра, помогла ему очистить пораженные участки от обуглившейся ткани и смазать их мазью.
Покончив с перевязкой, Мейер вновь прослушал сердце кузнеца, сосчитал пульс, укрыл его одеялом и повернулся к плачущей в углу женщине:
– На пару часов оставьте его здесь. Потом можете забрать домой.
– Он не умрет, доктор? – всхлипывая, спросила она. – Вы не дадите ему умереть?
– Он силен, как бык, – спокойно ответил Мейер. – Он не умрет.
Женщина схватила его руки, начала целовать их, призывая всех святых благословить доктора. Мейер резко отстранился:
– Теперь иди домой и покорми детей. Я пошлю за тобой, если возникнет необходимость… а потом тебе помогут перенести мужа.
Нина Сандуцци взяла ее под руку и вывела за дверь. Мейер услышал, как Нина объясняет зевакам, что ждать больше нечего и они могут отправляться по своим делам.
– Почему ты обнадежил ее? – спросила Нина, вернувшись. – Он будет жить?
– Конечно, – сухо ответил Мейер, – Но пользы от этого не будет ни ему, ни ей.
– У них шестеро детей.
– Слишком много, – хмыкнул Мейер.
– Но они есть, – стояла на своем Нина. – Кто будет их кормить, раз он не сможет работать?
Мейер пожал плечами:
– Будут получать пособие. От голода не умрут.
– Пособие! – фыркнула Нина. – Дюжина допросов у чиновника и сотня бланков ради килограмма муки. Разве это выход?
– Другого теперь я не знаю, – насупился Мейер. – Раньше я предлагал их десятками, но никто не захотел слушать. Они хотели, чтобы все осталось по‑старому. Ну… они получили то, что хотели.
Нина Сандуцци пристально смотрела на него. Ее черные, умные глаза светились жалостью и презрением.
– Ты знаешь, что сделал бы Джакомо, не так ли? Сам пошел бы в кузницу и принялся за работу. Стучался бы в каждый дом, умоляя о помощи или заставляя людей помогать. Поднялся бы на виллу и поговорил с графиней о денежной субсидии и работе для жены Мартино. Выцарапал бы хоть какую‑то сумму у отца Ансельмо. Он понимал, что несет с собой такая трагедия. Знал, как пугаются люди. А плач ребенка рвал ему сердце…
– Он был удивительным человеком, твой Джакомо, – нервно ответил Мейер. – Поэтому его и убили. Мартино, как я помню, был среди тех, кто привел приговор в исполнение.
– А ты подписал бумагу, в которой говорилось, что он расстрелян по законному приговору, вынесенному судом, – беззлобно напомнила ему Нина. – Но никто из вас не назвал истинную причину его смерти.
– Какова же она? – Мейер даже охрип.
– Наверное, она не одна. Их было двадцать. Своя у Мартино, своя – у графини, отца Ансельмо, Баттисты, Лупо, да и тебя тоже, мой милый доктор. Но вы не решались признать их, даже друг перед другом, поэтому нашли одну, устроившую всех – Джакомо, мол, сотрудничал с фашистами и немцами! Вы же были освободителями, глашатаями свободы, несли мир и братство. А Джакомо мог принести только корку хлеба, тарелку супа да поработать за больного хозяина дома.
Ее спокойствие только распалило Мейера:
– В этом и состоит беда Италии. Поэтому мы на пятьдесят лет отстаем от всей Европы. Мы не можем организоваться, не признаем дисциплины. Мы не можем сотрудничать. Нельзя построить лучшую жизнь на горсти муки и кружке святой воды.
– На пулях ее тоже не построишь, доктор. Вы добились того, чего хотели. Вы убили Джакомо. А каков результат? Если Мартино больше не сможет работать, кто будет кормить его жену и шестерых детей?
Ответа у Мейера не нашлось, он повернулся и, пристыженный, вышел в жаркий, залитый лучами солнца сад. Минуту спустя Нина присоединилась к нему и положила руку ему на плечо:
– Ты думаешь, я ненавижу тебя, доктор? Нет. И Джакомо не испытывал к тебе ненависти. Перед смертью он пришел, чтобы повидаться со мной. Он знал, что его ждет. Знал о твоем участии. Тебя, наверное, интересует, что он мне сказал? «Он – хороший человек. Нина. Он пытался многое изменить, но он несчастен, потому что так и не понял, что значит, любить и быть любимым. Он хочет организовывать и реформировать, но не видит, что без любви все обращается в прах. Я счастлив, потому что мне удалось встретить тебя в начале пути и ты научила меня и тому, и другому. А доктор слишком долго был один. Когда я умру, иди к нему и он будет добр к тебе. Если придет время, когда ты поймешь, что тебе необходим мужчина, останови свой выбор на нем, он поможет и тебе, и мальчику». Джакомо написал тебе письмо и положил среди своих бумаг. И попросил передать после его смерти.
Мейер круто обернулся:
– Письмо! Где оно, женщина? Бога ради, дай его мне!
Нина Сандуцци в отчаянии всплеснула руками:
– Все его бумаги лежали в ящике комода. Когда Паоло был маленьким, он добрался до них и начал ими играть. Какие‑то помял, другие порвал. Собрав их вновь, я уже не могла отличить, что кому адресовано… – Нина покраснела. – Я… я так и не научилась читать.
Мейер схватил ее за плечи, грубо потряс:
– Я должен увидеть эти бумаги, Нина. Должен. Ты не представляешь, как они важны.
– Важны шестеро детей, – ответила Нина. – И женщина, чей муж больше не может работать.
– Если я помогу им, ты отдашь мне бумаги?
Она покачала головой:
– Джакомо говорил и другое: «Нельзя заключать сделку на человеческие тела». Если ты хочешь им помочь, сделай это не требуя платы за свои труды. А потом мы поговорим о бумагах.
Мейер понял, что проиграл. Эта женщина обладала железной волей и мудростью, тягаться с которой он не смел. Его это удивляло, поскольку Нина не могла почерпнуть свой опыт из крестьянского прошлого, а доктор не желал признавать, что его источником был Джакомо Нероне. Однако она, как и Нероне, держала ключ от загадки, мучавшей Альдо Мейера двадцать лет: почему некоторые люди, талантливые, с открытым сердцем, способные к состраданию, не в силах добиться полного взаимопонимания и лишь сеют раздоры и становятся посмешищем среди тех, кому они пытаются помочь, в то время как другие, без видимых усилий, доходят до сердца, а после смерти их вспоминают только с любовью.
В бумагах Нероне он мог бы прочесть ответ на этот вопрос, который не решался задать Нине Сандуцци. Но без ее согласия доктору осталось лишь пожать плечами, признавая свое поражение.
– Сегодня я обедаю с графиней и обязательно расскажу ей о том, что случилось с Мартино. Попробуем ему помочь.
Улыбка осветила спокойное, доброжелательное лицо Нины. Импульсивно она поймала руку Мейера и поцеловала ее.
– Ты – добрый человек, доктор. Я скажу жене Мартино, Пусть страх покинет ее.
– Ты можешь сказать кое‑что и мне, Нина.
– Что, доктор?
– Что ты ответишь, если я попрошу тебя стать моей женой?
В ее черных глазах не отразилось ни удивления, ни радости:
– Я отвечу так же, как и в первый раз, доктор. Будет лучше, если я не услышу от тебя этой просьбы.
Паоло Сандуцци стоял у кромки речушки, бросал в воду камешки и смотрел, как они прыгают по сверкающей поверхности. Речушка имела одно название и два лица. Называлась она Протока фавнов, потому что давным‑давно, задолго до того, как святой Петр принес в Рим имя Христа, фавны любили резвиться на ее берегах, гоняясь за друидами. Когда построили церковь, они, естественно, ушли, а без них в долине поселилась скука. Но название осталось, а иногда юноши и девушки тайком собирались на берегу, оживляя древние языческие игры.
Ближе к осени Протока фавнов полностью пересыхала. Сейчас она спокойно текла меж каменистых берегов, и Паоло Сандуцци радовался, что убежал сюда от жуткого сухого дерева и англичанина с его дьявольским смехом.
Никогда в жизни он так не пугался, страх все еще не отпускал его. Художник словно держал ключ от жизни юноши. От прошлого, которого он стыдился, и будущего, в котором ему смутно виделся Рим, с соборами и дворцами, мостовыми, забитыми сверкающими автомобилями, и тротуарами, где толпились девушки, одетые, как принцессы.
Видение Рима оказывало на него магическое действие. Так привораживает талисман, и Паоло чувствовал, что рано или поздно ему придется вернуться к англичанину, от насмешливой улыбки которого ему иногда становилось не по себе, но бывало, что она будила в нем странную, тревожную страсть, будила сама, без слова или прикосновения.
Паоло бросил в воду последний камешек, сунул руки в карманы и зашагал вдоль берега. Пару минут спустя его остановил возглас:
– Эй, Паолуччио!
Он поднял голову и увидел Розетту, дочь Мартино – кузнеца. Она сидела на валуне, худенькая, миниатюрная, на год моложе его, с прямыми волосами и веселым личиком. Выцветшее ситцевое платье, ее единственное, обтягивало еще неразвившуюся грудь. В деревне он не замечал Розетту, но сейчас обрадовался встрече. И помахал ей рукой:
– Привет, Розетта.
Затем подошел и сел рядом.
– Мой отец заболел. С ним случился удар, и он упал на горн. Сейчас он в доме доктора.
– Он умирает?
– Нет. Доктор говорит, что будет жить. Мама плачет. Она дала нам хлеб и сыр и отправила гулять. Хочешь поесть?
Она показала краюху хлеба и кусок сыра.
– Я голоден, – признался Паоло.
Розетта разделила хлеб и сыр на равные части, протянула Паоло его долю. Какое‑то время они молча ели, греясь на солнце, болтая ногами в воде.
– Где ты был, Паолуччио?
– С англичанином.
– Что делал?
Паоло пожал плечами, словно отмахиваясь от назойливых вопросов:
– Работал.
– А чем ты ему помогаешь?
– Ношу его вещи. Когда он рисует, я смотрю. Иногда он просил меня позировать.
– Что это такое?
– Я просто стою, а он меня рисует.
– Терезина говорит, что в Неаполе есть девушки, которые раздеваются, чтобы мужчины рисовали их голыми.
– Я знаю, – кивнул Паоло.
– Ты тоже раздевался?
Вопрос застал его врасплох.
– Это мое дело, – грубо ответил он.
– Но ты раздевался, не так ли? Те, кто позирует, должны раздеваться.
– Это секрет, Розетта, – сурово ответил он. – Никому не говори, они не поймут.
– Я не скажу. Обещаю. – Она обняла тоненькой ручкой шею Паоло и положила головку на его голое плечо. Такая доверчивость пришлась ему по душе:
– Англичанин говорит, что я прекрасен, как статуя, высеченная Мнкеланджело из мрамора.
– Это глупо. Прекрасными могут быть только женщины. Парни – симпатичные или противные. Но только не прекрасные.
– А вот он так сказал, – стоял на своем Паоло. – Сказал, что я прекрасен, а он обожает красоту и ему нравится смотреть на меня!
Розетта разозлилась, убрала руку, отпрянула от Паоло:
– Я люблю тебя, Паолуччио. Люблю по‑настоящему. Не как статую.
– Я тоже люблю тебя, Розетта!
– Я рада. – Она вскочила, протянула ему руку. – А теперь пригласи меня на прогулку!
– Это еще зачем?
– Глупый, мы же любим друг друга, а влюбленные всегда гуляют по берегу. Кроме того, у меня есть секрет.
– Какой секрет?
– Пригласи меня погулять, и я тебе все покажу.
С неохотой Паоло взял ее за руку. Она потянула его на себя, Паоло встал и они двинулись вдоль кромки воды, под зелеными деревьями, чтобы поделиться друг с другом древними секретами, которые еще двиады шептали на ушко танцующим фавнам.

Сидя на маленькой площадке у засохшей оливы, Николас Блэк думал о своем прошлом, из которого вырастало неизбежное будущее.
С самого начала он был обманут, с того самого момента, когда неведомая сила решила, что результатом слепого совокупления мужа и жены станет пародия мужчины.
Он родился на свет с братом‑близнецом, неотличимым от него, но опередившим его на час, в католической семье, свято хранившей веру. Его крестили и благословили одновременно с братом в маленькой часовне посреди зеленых лугов.
Но с этого момента у каждого из братьев началась своя жизнь. Родившийся первым рос сильным и крепким, второй – слабым и болезненным. Они были словно Исав и Иаков, но Исав наслаждался правом первородства – увлекался спортивными играми, рыбалкой, верховой ездой, в то время как Иаков жался к дому, находя убежище в уюте гостиной и библиотеки. В школе он учился так себе. На год позже, чем следовало, поступил в Оксфорд, а когда его брат‑близнец, новоиспеченный артиллерист, отправился в Западную пустыню, – оказался в госпитале с приступом ревматизма. Вся сила словно сконцентрировалась в одном брате, – все слабости – другом. Мужчиной был только первенец, а Николас Блэк – лишь бесполым красавчиком.
Пока его брат жил, у Николаса оставалась надежда, что тот поделится с ним своей силой. Но пришло письмо: «Пропал без вести, скорее всего, убит», – и умерла последняя искорка надежды, уступив место горечи. Все обманули его: Бог, жизнь, умерший брат‑близнец, отец, который после лондонского скандала не захотел жить с ним под одной крышей и назначил маленькое ежегодное содержание, чтобы тот не умер от голода в далеких краях.
С тех пор он был один. Его вера потерпела крушение на самой трудной из загадок: как может Бог создавать уродов и ожидать, что они будут жить, как обычные люди. Его сердце зачерствело от коротких любовных связей с себе подобными. А теперь, внезапно, ему даровали могущество, предоставили право создать двойника, обладающего всем тем, что оказалось недоступным ему: мужской силой, врожденным благородством, талантом, умением реализовывать свои замыслы. В ходе этого процесса творения он мог преобразовать и собственную жизнь, прийти к пониманию настоящей любви.
Он старел. Страсть уже не бурлила в нем и легко поддавалась контролю: кроме тех случаев, когда его влекло тщеславие или конкуренция. Опека над этим юношей позволяла ему ощутить доселе незнакомое чувство отцовства, а вместе с ним он получал жизненную цель, которой так недоставало.
Да, тут было над чем подумать.
Сын предполагаемого святого, зачатый в теле деревенской потаскухи. Предсказать его жизнь не составляло труда. Она ничем не отличалась бы от жизни миллионов юношей, растущих в деревнях южной Италии. Работы он не найдет, женится слишком молодым, наплодит прорву детей и будет бесцельно существовать у самой черты бедности. Талант, если он им обладает, зачахнет в этой жестокой борьбе за кусок хлеба. Церковь будет держать под контролем каждый его шаг при жизни и отпустит ему грехи перед смертью. А государство возьмет на себя заботу о дюжине его отпрысков, шустрых и вечно голодных, и будет кормить их, выжимая последние соки из уже оскудевшей земли.
Но, если вырвать его из деревни, дать возможность получить образование, тогда талант расцветет во всей красе, прославив и юношу, и его учителя. Там, где потерпел неудачу отец Паоло, где отступилась церковь, там Николас Блэк мог одержать победу, которая стала бы поражением веры, давно им отвергнутой.
Для критиков Николас Блэк был посредственным художником. Если бы из крестьянской глины он слепил совершенного человека, его труд завершился бы триумфом, он создал бы истинный шедевр.
Странными могли показаться эти рассуждения, но не более странными, чем мысли, которые приходят на ум другим людям: о создании финансовых империй, способных сокрушить всех конкурентов, о власти над прессой, чтобы возносить одних людей и втаптывать в грязь других, о том, чтобы услышать от своих врагов: «Ваше высокопревосходительство, господин премьер‑министр…»
Каждый человек несет свой крест, и более благородные люди в кошмарных снах падали куда ниже, чем Николас Блэк, сидящий на залитой солнцем поляне в Калабрии.
Он выпил крепкого вина, есть не хотелось, он никуда не торопился. Деревня готовилась к сиесте. Графиня, скорее всего, заперлась в спальне, и он мог пронести картину на виллу, не привлекая внимания.
Интересно, думал он, как отреагируют на нее Анна‑Луиза де Санктис и Альдо Мейер, и священник, который приедет, чтобы расследовать жизнь Джамоко Нероне. Улыбнулся, представив, как изумленно откроются их рты, когда они впервые взглянут на полотно. И уж в тот момент по их глазам и лицам оп сможет прочитать все тайны, которые они хранили столько лет.
Он задумался о названии, и оно тут же родилось в его голове: «Знак противоречия». Чем больше он думал о нем, тем больше оно ему нравилось. Для Николаса Блэка символ распятого Христа приобрел новое значение: юноша, прибитый к кресту невежества, суеверий и нищеты, полумертвый, обреченный на неминуемую смерть, но все же улыбающийся – одурманенная, исступленная жертва времени и его жестокостей.

ГЛАВА 6

Монсеньор Блейз Мередит и Аурелио, епископ Валенты, столкнулись с еще одним противоречием – чудесами, приписываемыми Джакомо Нероне.
Мередит и епископ стояли на широкой, выложенной плитами террасе виллы, с которой открывался вид на долину, где работники не спеша переходили от дерева к дереву, опрыскивая их из портативных баллонов американской конструкции, висевших у них за плечами. Другие работали на маленькой дамбе, устанавливая новые ворота шлюза для регулирования расхода воды, поступающей на окрестные фермы. За водосливом по серому склону холма поднимались женщины с корзинами камней. Эти камни использовались для ограждения виноградных террас, куда потом теми же корзинами приносилась плодородная земля.
Они напоминали трудолюбивых муравьев, и Мередит подумал, что видит перед собой чудо, почище описанных в кожаном фолианте: волей одного человека бесплодный склон превращался в цветущий сад. Он не преминул сказать об этом Аурелио, и на лице епископа Валенты заиграла довольная улыбка:
– Это плохая теология, друг мой, но греющий душу комплимент. Для этих людей действительно произошло чудо. Внезапно у них появилась работа, а с ней хлеб на столе и лишний литр оливкового масла… Они не могут понять, как это произошло, и даже сейчас задаются вопросом, а все ли тут чисто. Опрыскиватели, например… – Епископ указал на горбатые фигурки меж молоденьких апельсиновых деревьев. – Мне пришлось купить их на собственные деньги, но они стоят каждой затраченной на них лиры. Год или два назад крестьяне опрыскивали свои деревья из плевательницы – бака с водой, куда мужчины сплевывали пережеванный табак. Некоторые старики до сих пор отказываются признать, что мой метод эффективнее. Я смогу убедить их, лишь собрав по три апельсина на каждый, собранный ими, и продав их вдвое дороже, потому что мои апельсины более сочны. Не мы докажем им, что будущее – за нами.
– Вы для меня – загадка, – честно признал Мередит.
– Почему?
– Какое отношение имеют апельсины к человеческой душе?
– Самое непосредственное. Нельзя разделить человека надвое и холить душу, бросив тело в сточную канаву. Если бы господь Бог задумал человека именно таким, то создал бы его в виде двуногого существа, таскающего душу в мешке на шее. Здравый смысл и божественные откровения свидетельствуют только об одном: душа человека достигает спасения, находясь в теле, которое взаимодействует с материальными объектами. Засохшее дерево, невызревший апельсин – нарушение задуманного Господом нашим. Нищета, которой можно было бы избежать, нарушение еще более серьезное, потому что она становится помехой на пути к спасению. Когда не знаешь, где достать пищу на следующий день, будешь ли думать о состоянии души? Голод не признает моральных устоев, друг мой.
Мередит согласно кивнул:
– Я часто задумывался, почему миссионеры оказываются лучшими священниками, чем их собратья в центрах христианства.
Епископ пожал плечами:
– Святой Павел шил шатры, чтобы не быть обузой. Христос сам плотничал в Галилее и, я уверен, считался неплохим мастером. Я хочу, чтобы после моей смерти меня помнили не только хорошим священником, но и хорошим фермером.
– Этого достаточно, – ответил Мередит. – Достаточно для вас, для меня. Скорее всего, и для господа Бога. Но хватит ли этого всем и каждому?
– Что вы имеете в виду?
– Вокруг нас полно чудес: чудо апельсинового дерева, чудо божественного замысла, не дающего слететь с осей разболтанным колесам вечности. Но люди жаждут знамения, нового знамения. Если они не получают его от Бога, то обращаются к хиромантам, астрологам, гадальщицам. Все это означает, – Мередит похлопал рукой по фолианту, – что люди требуют чудес на небе и на земле.
– И иногда получают их, – сухо напомнил епископ.
– А иногда создают их сами, – возразил Мередит.
– Вы не удовлетворены чудесами Джакомо Нероне?
– Я – адвокат дьявола. Сомневаться – моя обязанность, – Мередит печально улыбнулся. – Если задуматься, передо мной поставлена очень любопытная задача. Подвергнуть проверке возможность проявления действий всемогущего Бога, приложить канонический закон к создателю законов, по которым живет Вселенная.
Епископ вздохнул:
– Да, пожалуй, проще думать только о Джакомо Нероне.
А Блейз Мередит продолжал со свойственной ему педантичностью:
– Проблема проблем каждого нового разбирательства – соотношение приписываемых святому чудес с современным уровнем медико‑правовых знаний. К примеру, случай Лурда особых затруднений не вызвал. Создали медицинскую комиссию, провели серию экспериментов и утвердили критерии, отвечающие как уровню медицинских знаний двадцатого столетия, так и строгим церковным нормам. Пациент прибывает с полной историей болезни. Комиссия проводит всестороннее обследование: рентген, анализ мочи, крови и так далее. Психические заболевания не рассматриваются. В расчет принимаются лишь глубокие поражения внутренних органов с достаточно предсказуемым исходом. Если пациент заявляет, что он полностью выздоровел, комиссия проводит новое обследование и выдает временное свидетельство о выздоровлении. Окончательное решение принимается два года спустя и вновь после медицинского обследования. На сегодняшний день надежность этого метода не вызывает сомнений. Он позволяет нам заявить, что, исходя из уровня знаний современной медицины, имевшее место исцеление являет собой приостановление действия известных законов природы или произошло вопреки им. Далее… в случае другого исцеления, в другом месте указанный метод практически не применим. Мы имеем место лишь с показаниями очевидцев, путаной историей болезни, в лучшем случае – с заключением местного врача. Возможно, чудо действительно произошло. Но в юридическом смысле, в соответствии с каноническими требованиями, доказать это очень и очень сложно. В принципе, мы можем принять решение только на основании показаний неспециалистов, но стараемся этого не делать.
– А как обстоит дело в случае Джакомо Нероне? – спросил епископ.
– Из сорока трех показаний свидетелей, которые я прочел, только три в какой‑то мере отвечают каноническим требованиям. Первое – излечение старухи, страдающей рассеянным склерозом. Второе – мэра Джимелло Маджоре от травмы позвоночника, полученной во время войны. В третьем – речь идет о ребенке, умиравшем от менингита, но выздоровевшем после наложения реликвии Джакомо Нероне. Но даже и они… – Помолчав, Мередит продолжил тем же сухим адвокатским тоном: – Даже они потребуют куда более тщательной проверки, прежде чем мы подумаем о том, чтобы принять их в качестве доказательств.
К его удивлению, епископ улыбнулся, словно услышал забавную шутку.
– Я сказал что‑то смешное? – поинтересовался Мередит.
– Я просто спросил себя, а что происходило в старину, когда медицина только оформлялась как наука, а оценка доказательств велась по куда более мягким критериям. Вероятно, многие из тогдашних чудес теперь не признали бы таковыми?
– Вы совершенно правы.
– И есть святые, которым поклоняются, хотя сведения о них столь невразумительны, что само их существование весьма сомнительно?
– Это так. Но я не понимаю, куда вы клоните, ваша светлость.
– Недавно я прочел, – холодно ответил епископ, – что некоторые теологи вновь протаскивают идею, что канонизация святого есть непогрешимое решение Папы, обязательное для всех верующих. С моей точки зрения, это спорное утверждение. Приобщение к святым основано на биографии слуги божьего и исторических сведениях о совершенных им чудесах. И в первое, и во второе может вкрасться ошибка, а Папа непогрешим лишь в толковании основополагающих принципов веры. Он ничего не может к ним добавить. А каждый новый святой – добавление к календарю.
– Согласен с вами, – нахмурился Мередит. – Но я не понимаю, почему вы придаете такое значение мнению теологического меньшинства?
– Меня беспокоит не менее, монсеньор. Это тенденция, тенденция скрыть суровую простоту веры под грудой толкований, комментариев, предположений, чтобы не только верующие, но и все прочие не добрались до нее. Я сожалею об этом. Сожалею потому, что это нагромождение становится барьером между пастырем и людскими душами.
– Вы верите в святых, ваша светлость?
– Я верю в святых, как верю в святость. Я верю в чудеса, как верю в Бога, который может приостановить действие введенных им законов природы. Но я верю и в то, что почерк Бога ясен и прост, чтобы написанное могли прочесть все люди доброй воли. И я сомневаюсь в его присутствии там, где налицо путаница и противоречия.
– Как я сомневаюсь в чудесах Джакомо Нероне?
Епископ ответил не сразу: но отошел на несколько шагов, постоял, погруженный в раздумье, оглядывая покой долины, оливы и апельсиновые деревья, людей, раздетых по пояс, работавших на дамбе. Лицо его затуманилось, словно скрывая внутреннюю борьбу. Мередит озабоченно наблюдал за ним, не решаясь в свою очередь заговорить. Наконец епископ вернулся. Лицо оставалось суровым, но взгляд смягчился:
– Я много думал в последние дни, монсеньор. И молился. Вы вошли в мою жизнь в критический момент. Я – епископ церкви и в то же время зачастую нахожусь в оппозиции к тому, что говорится и делается моими коллегами в Риме, не в вопросах веры, но – дисциплины, политики, позиции. Я убежден в своей правоте, но осознаю опасность, грозящую тем, кто выбирает собственный путь, опасность впасть в гордыню и погубить все, чего надеялся достичь. Вы правы, сказав, что я боюсь перста Господня. Я… я сижу на вершине. Подчиняюсь только папе. Но я одинок и часто оказываюсь в тупике… как в случае с Джакомо Нероне. Я вот сказал вам, что мне не нужен святой. Но вдруг он нужен Богу? Это только один вопрос. Есть много других. Потом появляетесь вы, человек, отмеченный печатью смерти. Вы тоже в тупике и боитесь перста Господня. Я нашел в вас брата, которого готов полюбить и довериться всем сердцем. Оба мы сейчас ждем знамения… луча света, что прорежет окружающую нас тьму.
– Ночью я лежу без сна, – отозвался Мередит. – Чувствую, как жизнь покидает меня. Когда приходит боль, плачу, но в слезах нет просьбы о милосердии, лишь страх. Я опускаюсь на колени и молюсь, но слова пусты, как высохшие тыквы, гремящие в тишине. Темнота ужасает меня, а рядом никого нет. Я вижу не знамения, а символы противоречий. Стремлюсь раскрыть душу вере, надежде, любви, но воля моя – сорванная былинка в ветрах отчаяния… Я рад, что вы, ваша светлость, молитесь за меня.
– Я молюсь за нас обоих, – ответил Аурелио. – И молитва привела меня к решению. Мы должны просить о знаке божьем.
– Каком знаке?
Помолчав, епископ ответил:
– Вот какой должна быть наша молитва: «Если в твоей воле, о Боже, показать добродетели слуги твоего, Джакомо Нероне, прояви их нам в теле Блейза Мередита. Верни ему здоровье и вырви из объятий смерти во славу Иисуса Христа, господина нашего».
– Нет! – вскричал Мередит. – Я не смогу! Не посмею!
– Если не для себя, то для меня.
– Нет! Нет! Нет! – отчаянно отбивался Мередит, но епископ не отступал:
– Почему нет? Вы отрицаете всемогущество Божие?
– Я верю в него!
– Или милосердие?
– Ив это тоже!
– Но не для себя?
– Я не совершил ничего такого, чтобы заслужить его.
– Милосердие дается, а не зарабатывается! Дается просящему, а не покупается добродетелью.
– Я не решусь просить об этом! – голос Мередита звенел от страха. – Не решусь!
– Вы попросите, – мягко настаивал епископ. – Не для себя, но для меня и таких же несчастных, как я. Вы произнесете эти слова, даже если они ничего и не значат, потому что я, ваш друг, прошу об этом.
– А если их не услышат… – Мередит заставил себя взглянуть в глаза епископа. – Если их не услышат, тьма вокруг меня еще более сгустится, и я так и не узнаю, то ли позволял себе слишком многое, то ли недостаточно верил. Ваша светлость взваливает на меня новый крест.
– У вас крепкая спина, друг мой, куда более крепкая, чем вы думаете. И вы еще сможете перенести Христа через реку.
Но Мередит словно окаменел, уставившись на залитую солнцем долину, и вскоре епископ покинул его, чтобы дать указания садовникам, опрыскивающим апельсиновые деревья.
Наступил момент, которого Мередит давно страшился, хотя и не осознавал до конца, момент, когда предельно ясно высвечивались суровые последствия верования.
Человек, рожденный в лоне церкви, находит утешение в ее не знающей сомнений логике. Ее основы легки для восприятия. Ее силлогизмы покоятся одни на другом, словно пригнанные кирпичи построенного на совесть дома. Ее порядки строги, но и при них можно чувствовать себя свободно, как пристало члену хорошо воспитанной семьи. Ее обещания ободряют. Подчинись ее логике, законам, и тебе не сойти с пути, который прямиком ведет к спасению души. Сложные, захватывающие дух отношения создателя и его создания сводились к формуле веры и нормам поведения.
Для священников, монахов и монахинь жизнь более сурова, порядки – строги, но неизмеримо больше и гарантии безопасности души и тела. Поэтому, если человек полностью отдавал себя воле божьей, выражаемой через волю церкви, он мог жить и умереть в мире, как капустой, так и святым.
Блейз Мередит по характеру был конформистом. Всю жизнь он придерживался правил, всех правил, кроме одного, состоящего в том, что рано или поздно ему придется переступить через рамки и условности, чтобы вступить в прямые, непосредственные отношения со своими ближними и своим Богом. Это отличалось от милосердия, которым католическая церковь заменяет любовь. А любовь во всех формах и проявлениях есть капитуляция тел в миг их слияния в постели и капитуляция души в мгновение смерти, мгновение слияния Бога и человека.
Никогда в жизни Блейз Мередит никому ничего не отдавал. Не просил для себя каких‑либо благ, ибо обратиться за помощью – все равно, что пожертвовать гордостью и независимостью. И теперь, на пороге смерти, не мог заставить себя просить милости у Бога, в которого верил, которому, согласно тому же вероучению, приходился сыном.
В этом таилась причина его ужаса. Не смирившись, он мог навеки остаться таким же, как и теперь: одиноким, опустошенным, без друзей…
Аурелио, епископ Валенты, писал письма в прохладном, скромно обставленном кабинете. Занятие для него не из приятных. Родом из деревни, он с большей радостью вырастил бы дерево, чем написал бы трактат на изготовленной из него бумаге. Опытный дипломат, Аурелио прекрасно понимал, что доверенное бумаге уже не вернешь назад. Немало бедолаг были обвинены в ереси за плохое знание грамматики и излишнюю откровенность.
Поэтому в официальной переписке, скрепляемой печатью, епископ выработал определенные принципы, которых неукоснительно придерживался. Послания к местным священникам он щедро сдабривал южной риторикой, в Рим – ученым многословием. Друзья посмеивались над его хитростью. Люди малознакомые, даже такие умницы, как Маротта, принимали совсем за другого, считали провинциалом, который может принести пользу где‑нибудь в захолустье, но не в центре христианского мира. Именно к этому и стремился Аурелио. Слишком многих вновь назначенных епископов внезапно переводили в Рим, едва они начинали наводить порядок в своей епархии. Так Ватикан зачастую наказывал непокорных. С епископом, возглавляющим епархию, приходилось считаться, в святом городе, у папского престола, он становился мелкой сошкой.
Но в тот день епископ писал личные письма и не спешил, тщательно подбирал слова. Первое письмо предназначалось Анне‑Луизе де Санктис.
«…Я очень благодарен Вам за любезное предложение пригласить монсеньора Мередита в свой дом на время его пребывания в Джимелло Миноре. Мы, священники, часто становимся обузой для нашей паствы, но я уверен, что в монсеньоре Мередите Вы найдете приятного и остроумного собеседника. Он – больной человек и, к сожалению, скоро умрет, поэтому Ваше доброе отношение к нему я буду рассматривать как личное одолжение.
В эти дни я много думаю о Вас. Мне известно, как мучаетесь Вы одиночеством в этой бедной, примитивной деревеньке. И я надеюсь, что Вы поделитесь с монсеньором Мередитом вашими горестями, а он, в свою очередь, поможет Вам облегчить душу.
Верьте мне, дорогая графиня.
Ваш брат во Христе,
Аурелио +
Епископ Валенты».
Он расписался, вновь перечитал письмо, размышляя, следовало ли сказать больше или меньше… смогут ли его слова тронуть сердце такой женщины, как графиня.
Женщины являли собой вечную проблему священников. Женщины куда чаще мужчин заходили в исповедальню. Говорили откровеннее, тревожа душу слушающего их священнослужителя, давшего обет безбрачия. Часто они пытались использовать его, как замену бесчувственному мужу и те слова, что они не решались вымолвить в супружеской постели, легко слетали с их уст в темноте исповедальни. И бывало, что мужская плоть, мирно спавшая под сутаной, внезапно просыпалась от признаний молоденькой девушки или почтенной дамы.
Аурелио, епископ Валенты, конечно, же разглядел страсть, бушующую за холеным спокойствием графини де Санктис. Она принадлежала к его пастве, но со свойственной ему осмотрительностью он не пытался вразумить ее, а теперь думал, сможет ли Мередит, сухой, хладнокровный, умирающий, заглянуть в ее душу.
Доктору Альдо Мейеру он написал иначе:
«…Монсеньор Мередит – чуткий и отзывчивый человек, которого я полюбил, как брата.
Перед ним поставлена нелегкая задача – провести расследование по делу Джакомо Нероне, и я надеюсь, что Вы захотите помочь ему, познакомив с особенностями местной жизни, исходя из Вашего обширного опыта. Вы не принадлежите к католической вере и Вам, возможно, не захочется вмешиваться в это деликатное дело. Позвольте Вас уверить, что ни сеньор Мередит, ни я не собираемся докучать Вам расспросами.
Я, однако, хочу попросить вас о личном одолжении. Монсеньор Мередит тяжело болен. У него карцинома, и его дни сочтены. Он сдержан, как все англичане, мужества ему не занимать, но я не хочу, чтобы он перегружал себя работой и терпел боль больше, чем это необходимо.
Я буду рад, если на время пребывания монсеньора Мередита в Джимелло Миноре Вы согласитесь стать его лечащим врачом и будете присматривать за ним. Я лично обеспечу Вас всеми необходимыми лекарствами и оплачу все счета за консультацию и лечение.
Я очень рассчитываю на Ваше милосердие и профессиональное мастерство…»
Достаточно, решил епископ. Нет смысла читать проповеди евреям. Они так же хорошо понимают нас, как и мы – их. Они теократы, как и мы, и такие же абсолютисты. Они знают, что означает милосердие и братство; и зачастую реализуют эти понятия на практике лучше нас. Их преследовали, как и нас. У них были свои фарисеи, как у нас, даже в высших эшелонах власти. Мередит, брат мой, попадет в хорошие руки.
Третье письмо далось епископу труднее всего, и он долго ходил по кабинету, прежде чем присел за стол и красивым уверенным почерком написал адрес:
«Преподобному дону Ансельмо Бенинказа,
священнику церкви Мадонны Семи Страстей,
Джимелло Миноре,
Епархия Валента.
Дорогой святой отец!
Мы пишем, чтобы сообщить Вам о приезде в Ваш приход монсеньора Блейза Мередита, аудитора священной Конгрегации ритуалов, назначенного защитником веры в расследовании о приобщении к лику блаженных слуги божьего Джакомо Нероне. Мы убедительно просим Вас радушно встретить его и оказывать всяческое содействие в выполнении порученного ему дела.
Зная о Вашей бедности и стесненности Вашего жилища, мы приняли приглашение графини де Санктис, и во время пребывания в Джимелло Миноре монсеньор Мередит будет жить в ее доме. Мы полагаем, однако, что это обстоятельство ни в коей мере не помешает Вам принять его учтиво, как брата‑священника, который, к тому же, является представителем епархиального суда.
По поступающим сведениям, преподобный отец, нам давно известно о падении нравов в Вашем приходе и некоих скандалах, касающихся Вашей личной жизни. В немалой степени разговоры об этом обусловлены Вашей долгой связью с вдовой Розой Бензони, которая выдает себя за Вашу домоправительницу.
Обычно выявление подобной связи не оставляет нам ничего другого, как начать против Вас канонический процесс, но пока мы не прибегли к этой крайней мере в надежде, что Господь поможет Вам увидеть свою ошибку и исправить ее, чтобы оставшиеся из отпущенных Вам лет Вы могли провести в раскаянии и с чувством собственного достоинства, являя пастве пример для подражания.
Учитывая Ваш преклонный возраст, Ваши отношения с этой женщиной, возможно, утратили плотскую сущность. В таком случае мы могли бы разрешить Вам оставить ее у себя на службе. Но подобная мягкость с нашей стороны не освобождает Вас от морального обязательства загладить свое скандальное поведение и с удвоенной энергией посвятить себя заботам о Ваших прихожанах.
Мы полагаем, что присутствие приезжего священника в Вашем приходе даст Вам возможность посоветоваться с ним и облегчить Вашу совесть.
Мы долго терпели и заботились о Вас, как о нашем сыне во Христе, но мы не можем оставлять без внимания состояние вверенных Вам душ. Нельзя чрезмерно искушать Господа нашего Вы уже состарились, и времени у Вас остается все меньше.
Мы каждодневно поминаем Вас в молитвах и просим о благоволении к Вам у заступницы Вашей церкви, Мадонны Семи Страстей.
Ваш брат во Христе,
Аурелио +
Епископ Валенты».
Он отложил перо и долго смотрел на плотный, густо исписанный лист бумаги.
В отце Ансельмо, как в капле воды, отразились все пороки средиземноморской церкви, но он не был исключением. Наоборот, на юге Италии такие священники составляли едва ли не большинство, да и на севере встречались довольно часто. Что ж, ряса не превращает человека в монаха, а тонзура не делает из него священника. Но если брать страну в целом, страну, где католицизм занимал главенствующие позиции, подобная ситуация указывала на серьезные недостатки, на необходимость крупных реформ.
Ансельмо Бенинказа окончил семинарию, в которой и преподаватели, и методика обучения давно отстали от жизни. Из ее стен он вышел полуобразованным, не в ладах с дисциплиной, без должной проверки призвания к служению Богу. И стал еще одним священником в стране, где их хватало с лихвой, но явно недоставало святости. Его тут же отправили в захудалый приход. Стипендия, назначенная церковью, была чисто номинальной. С учетом быстрой инфляции, скоро он не мог купить на нее и ломтя хлеба. Верхушка церковной иерархии все еще цеплялась за удобную сказочку о том, что проповедующие Евангелие должны жить по Евангелию, не заботясь, каким образом им это удастся. Ему не полагалась пенсия, он не знал, где найдет приют в старости, и постоянный страх перед будущим приводил к искушению алчностью.
Приехав в Джимелло Миноре, Ансельмо стал еще одним ртом, требующим еды. Если б он открывал рот слишком широко, то мог бы вовсе остаться голодным, так что приходилось приспосабливаться, то ли смириться с покровительством местного землевладельца, то ли пойти на компромисс со своей нищей паствой. Во многих калабрийских деревнях не хватало мужчин. Довоенная эмиграция и бесконечные призывы в армию заметно поуменьшили их число. Женщины годами жили в разлуке с мужьями, а девушкам приходилось становиться любовницами или выходить замуж за стариков. Чего же требовать от священника? Сам бедняк, зависящий от таких же бедняков, которые стирали ему белье, готовили пищу и бросали медяки на тарелочку для пожертвований, чтобы он мог купить немного муки на следующую неделю.
Стоило ли удивляться, что он часто оступался, а епископ предпочитал лишь упрекать его, но не вызывать в суд по обвинению в дискредитации церкви сожительством с женщиной?
Вина, скорее, лежала не на священнике, но на всей системе, и реформаторы, такие, как Аурелио, епископ Валенты, стремились как раз к изменению системы, к ее очищению от грехов… Пусть священников станет меньше, говорили они, но улучшится их подготовка, каждый получит жалованье, на которое сможет существовать независимо от пожертвований верующих, пособия по старости и болезни. В этом случае удастся ужесточить отбор тех, кто намерен посвятить себя Богу, и оставлять самых достойных. Но денег не хватало, предрассудки процветали, старики, вроде отца Ансельмо, не торопились умирать, а юноши, подрастающие в деревнях, были необразованы и не подходили для высоких целей.
Богатый Рим занимался собою, не утруждая себя заботами о бедных провинциальных епархиях. Прошения о специальных ассигнованиях на проведение минимальных реформ холодно встречались кардиналами и оставались без ответа.
Поэтому Ансельмо Бенинказа по‑прежнему жил в Джимелло Миноре, а епископ Валенты ломал голову над тем, что с ним делать и как спасти, по меньшей мере, его бессмертную душу.
Аурелио сложил письма, положил в конверты, запечатал красным сургучом и вызвал посыльного, чтобы тот немедленно отвез их в Джимелло Миноре. Епископ не питал иллюзий насчет важности своих посланий. Он давно служил церкви и знал, что истина может долгие годы лежать на самом виду, прежде чем она дойдет до сердца человека.

Никогда еще Блейз Мередит не чувствовал себя таким одиноким, как на пороге отъезда в Джимелло Миноре.
Короткое, милое сердцу пребывание в доме епископа подошло к концу. Теперь предстояло отправиться к незнакомцам. Ему, дотошному инквизитору, предающему гласности давно похороненные факты… Он останется один на один с ночными кошмарами. Никому больше не сможет поведать свои тайны, лишь будет пытаться вызнать их у других. Уют поместья епископа ему придется сменить на нищету и запустение горной деревеньки, где рождение, смерть и любовь происходят у всех на виду.
Он станет гостем женщины, а в отличие от многих своих коллег Мередит не стремился к общению с особами противоположного пола. Профессия связала его обетом безбрачия, но и по натуре он был холостяком. И терпеть не мог бесед ни о чем за чашечкой кофе. Силы его убывали, и он не хотел тратить даже малую долю того, что осталось, на тривиальность домашних отношений.
И пока садовники спали под оливами, а епископ писал письма, Мередит решил прогуляться по плантации. Он снял сутану, закатал рукава рубашки, чтобы лучи солнца согрели его тонкие, бледные руки, и по узкой тропинке направился к дамбе.
Под деревьями царила прохлада, по земле скакали солнечные зайчики, и жара настигла его лишь на дамбе, открытой ярким лучам. Мередит заколебался, подумав, не повернуть ли назад, под сень сада, но, устыдившись собственной слабости, зашагал дальше, к стене, огораживающей поместье.
На склоне, выше тропы, спали рабочие, подложив под головы пиджаки. И Мередит, давно уже позабывший, что такое крепкий сон, поневоле завидовал им.
Конечно, они были бедны, но не так бедны, как большинство. Они работали на щедрого хозяина. Да, одежда грязная, в пятнах, деревянные сандалии вместо башмаков, но спали они спокойно и по вечерам с достоинством возвращались домой, потому что работали и могли купить муку, вино, растительное масло. В нищей стране с тремя миллионами безработных такое удавалось далеко не всем.
Вскоре он подошел к развилке, где тропа делилась на две: одна вела вниз, к выбегающему из дамбы ручью, вторая – вверх, к седловине холма. Мередит выбрал вторую, рассчитывая, что с вершины откроется красивый вид. Идти было нелегко, из‑под ног все время выскакивали камни, но он решительно шел вперед, словно доказывая своему ослабевшему телу, что еще жив и способен на многое.
На полпути Мередит оказался на крошечном плато, неприметном снизу, у дальнего края которого скалы образовали некое подобие пещеры. Блейз Мередит вошел в нее и сел, чтобы немного отдохнуть в тени. Когда его глаза освоились в полумраке, он заметил у земли несколько рядов каменной кладки. На стене остались отметины от верхних рядов, кем‑то уже разобранных. Заинтересовавшись, Мередит встал и пошел в глубь пещеры.
Тени сгустились, но пару мгновений спустя он различил маленькую полку, вырубленную в скале, на которой лежало несколько засохших цветков и виноградные листья. За приношениями виднелся кусок мрамора, древний, потемневший от времени, в каких‑то пятнах. Мередит не сразу понял, что это такое. Затем увидел, что перед ним кубическое основание статуи, из которого торчал мраморный мужской член.
В стародавние времена, когда на этих холмах рос лес, который впоследствии извели на дрова и стены домов, в этой пещере было святилище лесного бога. Теперь от него остался лишь этот символ способности к воспроизведению потомства. Но цветы‑то принесли не то что в двадцатом веке, а совсем недавно – весеннее приношение давно развенчанному идолу.
До Мередита нередко доходили слухи о том, что среди живущих в горах крестьян процветало идолопоклонство, чары, заговоры, любовные снадобья, но впервые он столкнулся с доказательством того, что эти слухи не беспочвенны. Мраморный куб был весь в пятнах, грязный, но сам член – белый и отполированный, словно от частого контакта. Неужели женщины приходили сюда, как в древности, чтобы обезопасить себя от бесплодия? Или мужчины все еще поклонялись символу своей власти над женщинами? Или крестьяне полагали, что этот Пан может сделать то, что непосильно новому богу: превратить истощенную землю в цветущую, плодоносную вновь, зеленеющую травой и деревьями? Поклонение мужскому половому органу у этих людей было в крови. Юноши всегда носили обтягивающие брюки, чтобы девушки могли по достоинству оценить их богатство. Жены рожали детей без передыху, баловали сыновей, воспитывая в них мужскую гордость, от дочерей же требовали целомудрия, нередко подкрепляя слова тумаками. Во всепроникающей нищете мужской член был последним и единственным символом женской радости, подарком судьбы в лачуге на склоне холма.
Возможно, тем же объяснялось поклонение местных христиан не столько умирающему на кресте Христу, а Мадонне, кормящей грудью младенца.
Блейз Мередит не мог не подивиться сохранности этого древнего храма, который находился менее чем в полумиле от дома епископа. Разгадку следовало искать в самой сути средиземноморской церкви: глубокой вере в сверхъестественное, яростном фанатизме латинских святых и не менее яростном неприятии коммунистов и антиклерикалов. Может, поэтому трезво мыслящие либералы и городские скептики не производили никакого впечатления на здешних жителей, только экзальтированный мистицизм мог найти дорогу к их сердцу? Не в этом ли заключалась истинная причина смерти Джакомо Нероне? Не погиб ли он под копытами этого козлоподобного бога?
Но разве мог Блейз Мередит, законник из столицы, проникнуть в мысли этих загадочных людей, живших здесь еще до основания Рима?
Несмотря на жару, Мередиту внезапно стало холодно. Он отвернулся от куска мрамора с выступающим из него неприличным символом и вышел в солнечный свет.
Старуха, согнутая вдвое под вязанкой хвороста, шла по тропе к седловине холма. Когда она поравнялась с Мередитом, тот приветствовал ее на чистом итальянском языке, выученном в Риме. Она взглянула на священника подслеповатыми глазами и прошла мимо, не произнеся ни слова.
Блейз Мередит постоял, глядя ей вслед, затем повернулся к долине. Внезапно он почувствовал неимоверную усталость И страх перед поездкой в Джимелло Миноре.

ГЛАВА 7

Анна‑Луиза де Санктис проснулась после сиесты в подавленном настроении, а когда вспомнила, что к обеду придет Мейер, совсем загрустила. Письмо от епископа, переданное посыльным, довершило дело. Графиня просто кипела от злости. По какому праву все эти люди лезли в ее личную жизнь. Уж лучше скука, чем те затраты нервной энергии, которых потребует длительное общение с заезжим священником.
За чаем Николас Блэк заметил, что Анна‑Луиза вне себя, и тут же нашел выход из положения.
– Вы устали, дорогая, – сочувственно начал он. – Наверное, дело в жаре – у вас весенняя лихорадка. Позвольте мне развлечь вас.
– Я была бы рада, если б вам это удалось.
– Так вы разрешаете?
– Как же вы собираетесь развлекать меня? Сегодня обед с Мейером, а завтра приезжает этот священник, – ее голос переполняла прямо‑таки детская обида. – Как бы я хотела, чтобы они оставили меня в покое.
– У вас есть я, дорогая, – мягко напомнил Блэк. – Я буду отвлекать их. Не позволю им докучать вам. А теперь, давайте‑ка помассирую вам лицо и помогу сделать прическу к обеду.
Графиня мгновенно повеселела:
– Отлично, Ники! Этого мне и недоставало. Я чувствую себя старой каргой.
– И напрасно, дорогая! Но новые шляпа и прическа – лучшее лекарство от мигрени. Где мы этим займемся?
Анна‑Луиза на мгновение задумалась.
– Я думаю, более всего нам подойдет спальня. Там у меня есть все необходимое.
– Так пойдемте! Не будем терять времени. Дайте мне час, и я превращу вас в ослепительную красавицу.
Блэк галантно взял Анну‑Луизу под руку и повел к лестнице на второй этаж, где находилась спальня, похохатывая в душе над столь легкой победой. Если у графини и были секреты, то там он вызнает их быстрее, чем где бы то ни было, и залогом тому – выдержка, терпение и мастерство его крепких, но нежных пальцев.
Когда за ними закрылась дверь, он помог графине снять платье, укрыл пеньюаром и усадил в кресло перед туалетным столиком, на котором выстроились ряды хрустальных флаконов с кремами, лосьонами, румянами… Она послушно выполняла все указания художника, сопровождая их похотливым замечаниям, подчеркивающими интимность предстоящего занятия. Блэк улыбался и не прерывал ее щебетания. Хамелеон по натуре, он умел приспосабливаться к любым условиям, даже если его планы и мысли не имели с ними ничего общего. В данный момент он стал parricchiero – доверенным лицом дамы, которому говорилось даже то, что скрывалось от любовников. И от него ждали скабрезных историй, слушая которые дама могла не краснеть, поскольку рассказчик не требовал от нее притворной скромности.
Графиня откинула голову, Блэк стер косметику с ее лица, тщательно смазал кожу кремом и начал массировать, вверх от шеи и уголков рта. Анна‑Луиза застыла было в напряжении, но быстро расслабилась от ритмичных, гипнотизирующих движений. Скоро Блэк почувствовал, как нарастает в ней сексуальное желание, и довольно улыбнулся, ибо сам оставался холоден, как лед. Потом он заговорил:
– У вас изумительная кожа, дорогая, упругая, как у девушки. У некоторых женщин она быстро становится дряблой. Вы – счастливица… как Нинон де Ленкло, которая хранила секрет вечной молодости… Это странная история. Когда Нинон еще блистала в Париже, в шестьдесят лет, ее сын приехал к ней, не подозревая, что это его мать. Он влюбился и покончил с собой, узнав правду… – Блэк хохотнул. – Вам повезло, сыновей у вас нет.
Анна‑Луиза вздохнула:
– Я всегда хотела иметь детей, Ники. Но… возможно, и хорошо, что у меня их не было.
– Еще же не поздно, не так ли?
Тут графиня рассмеялась:
– Но ведь кто‑то должен мне помочь.
– Я частенько задавался вопросом, почему вы вновь не вышли замуж? Почему такая очаровательная женщина прячется в калабрийском захолустье? Вы не бедны. И можете жить, где пожелаете – в Лондоне, Риме, Париже…
– Я побывала там, Ники. И все еще езжу в Рим, вам это известно. Но мой дом здесь. И я всегда возвращаюсь сюда.
– Вы не ответили на мой вопрос, дорогая. – Массируя щеки и сетку едва заметных морщин у глаз, Блэк ощутил, как графиня вся подобралась в поисках приемлемого ответа.
– Я была замужем, Ники. Влюблялась. У меня были любовники, мне предлагали руку и сердце. Но никто из претендентов мне не подошел. Как видите, все очень просто.
Но уж Блэк‑то знал, что простотой тут и не пахло. Графиня хранила больше секретов, чем любая из знакомых ему женщин, и не собиралась выкладывать на стол все карты.
– Вы тоже не женились, дорогой, – продолжала она. – Почему?
– А зачем мне семейная жизнь? – весело воскликнул Блэк. – Мне удавалось получать все, что требовалось, и без свадебной церемонии.
– Знаем мы вас, беспутных холостяков.
– Без них не было бы и веселых вдов, дорогая, только раздраженные дамочки с аристократическими манерами. Раздраженные по причине неудовлетворенности.
– А вы когда‑нибудь испытывали неудовлетворенность, Ники?
Он не оставил без внимания новую нотку в ее голосе: «Какое, однако, влияние оказывало на женщин это слово! Как легко переходили они на фрейдистский жаргон, словно он давал ответ на главную загадку Вселенной. Они испытывают неудовлетворенность. Я тоже, но, будь я проклят, если дам знать ей об этом».
– Какой мужчина способен подумать об этом в вашем присутствии, дорогая?
Как бы в благодарность за комплимент, графиня взяла его руку, сальную от крема, поднесла к губам, а затем, без предупреждения, положила себе на грудь. Блэк этого не ожидал и резко отдернул руку.
– Не делайте этого!
К его изумлению, Анна‑Луиза расхохоталась:
– Бедный Ники! Или вы думали, что я этого не знаю?
– Не понимаю, о чем вы говорите! – его голос дрожал от возмущения, графиня же продолжала смеяться.
– О том, что вы другой. Что женщины вас не интересуют. Что вы без ума от юного Паоло Сандуцци. Это правда, не так ли?
Блэк едва не заплакал от бессильной злости. Он стоял с полотенцем в руках, не отрывая взгляда от золоченого амурчика на потолке. Графиня взяла его за руку. Смех исчез, заговорила она с искренней заботой:
– Не нужно сердиться, Ники. От меня у вас не должно быть секретов!
Блэк вырвал руку.
– Это не секрет, Анна. Мне нравится мальчик. Я думаю, что могу многое для него сделать. Я хотел бы увезти Паоло из деревни и помочь определиться в жизни. Знает Бог, денег у меня немного, но на него я готов потратить все, до последнего пенни.
– А что бы вы хотели получить взамен? – не без иронии спросила графиня.
Ответ его переполняло оскорбленное достоинство:
– Ничего. Абсолютно ничего. Но я и не жду, что вы мне поверите.
Долго смотрела она на художника ярко сверкающими глазами:
– Я верю вам, Ники. И думаю, что смогу помочь заполучить его.
Блэк пристально взглянул на Анну, пытаясь разгадать мысли, скрытые улыбкой.
– На то у меня есть причины, Ники. Но я говорю серьезно. Вы поможете мне с этим священником, а я вам – с Паоло Сандуцци. Как вам такая сделка?
– Я согласен, дорогая.
Он наклонился, благодарно поцеловал ей руку, а она взъерошила его редеющие волосы.
Каждый знал, что это союз интересов. Но даже враги улыбаются друг другу, садясь за стол переговоров. Так что доктор Альдо Мейер, прибыв на обед, нашел сияющую графиню и Николаса Блэка, покорного, как паж на службе у любимой госпожи.

Мейер устал, идти на виллу ему не хотелось. День он провел с кузнецом Мартино, ожидая второго и, возможно, смертельного удара, который вполне мог последовать за первым. Уже начало смеркаться, когда Мейер решил, что пора перенести пациента домой, а потом ему пришлось выслушать причитания жены кузнеца, которая наконец‑то осознала, в сколь критическом положении оказалась вся семья. И не оставалось ничего другого, как давать заверения, поручиться за которые он не мог: что болезнь продлится недолго, что кто‑нибудь, возможно, сама графиня, позаботится, чтобы дети были сыты, что он сам добьется материальной помощи от властей и постарается найти человека для работы в кузнице, который будет отдавать им значительную часть заработанного.
До того, как уйти, он раз двадцать продал душу и репутацию и еще больше убедился в бессмысленности проведения каких‑либо реформ среди этих людей, вскормленных столетиями феодализма, которые будут целовать руку самого жестокого барона, при условии, что он зажмет в ней ломоть хлеба и пообещает защитить от Бога и политиков.
Вернувшись домой, Мейер нашел письмо епископа, ставшее последней каплей в чаше разочарований, выпавших на этот день. Его светлость вроде бы просил лишь о медицинской помощи, обещая заплатить больше, чем обычно получал Мейер, но речь, конечно, шла о другом: любезности, которая могла перерасти в глубокую привязанность. Альдо Мейер, еврей и либерал, не доверял священникам, чьи предшественники изгнали его народ из Испании и предоставили убежище в гетто Трастевере. Но, какие бы чувства не обуревали Мейера, англичанин не мог не приехать, и под клятвой Гиппократа он не мог отказать тому в лечении. Оставалось лишь надеяться, что от него не потребуют еще и дружбы.
Дружбе не нашлось места и в его отношениях с Анной‑Луизой де Санктис. Он лечил ее, потому что лучшего врача найти она не могла. Ему же случалось ходить к ней в гости, потому что не было другого интеллигентного собеседника. Иногда он выступал от имени крестьян, излагая их просьбы землевладелице. Но за пределами этой узкой зоны общения царили молчаливое недоверие и скрытая враждебность.
Оба они знали Джакомо Нероне. Каждый, пусть по разным причинам, приложил руку к его смерти. Мейер давно уже безошибочно установил природу болезни пациентки, хотя никогда и не облекал диагноз в слова. Анна‑Луиза знала о неудачах доктора и попрекала его ими, однако при достаточно редких встречах они обращались друг к другу с подчеркнутой вежливостью и даже испытывали взаимное чувство благодарности. Мейер – за хорошее вино и вкусно приготовленную еду, графиня – за возможность приодеться к обеду с мужчиной, который не был деревенщиной или священнослужителем.
Но в тот вечер назревала иная ситуация. Присутствие Николаса Блэка и грядущий приезд представителя Рима настораживали. И, побрившись при желтом свете керосиновой лампы, Мейер готовился к разговору, от которого не ждал ничего путного.
Но поначалу собственные страхи показались ему беспочвенными. Графиня вела себя как радушная хозяйка, искренне обрадованная его приходом. В улыбке художника не было привычного сарказма, и тот с радостью подхватывал любую тему.
За аперитивом говорили о погоде, местных обычаях и закате неаполитанской школы художников. За супом перешли к Риму, и Блэк поведал весьма пикантные истории о том, сколько берет тот или другой критик за положительный отзыв о выставке. Рыба перевела разговор на Ватикан и политику, возможный исход предстоящих выборов. Вино развязало доктору язык, и он разразился длинным монологом:
– …Последний раз христианские демократы победили благодаря святошам и американской денежной помощи. Церковь пообещала проклясть всякого католика, который отдаст голос за коммунистов, а Вашингтон помахивал перед избирателями толстой пачкой хрустящих купюр. Люди хотели любой ценой получить мир и хлеб, Ватикан же оставался единственным итальянским институтом, не утратившим морального доверия. Но у нас по‑прежнему самая сильная коммунистическая партия за пределами России и удивительный разнобой в стане тех, кто голосовал под флагом Ватикана. Так чего ждать от ближайших выборов? Демократы, конечно, удержатся, но потеряют часть голосов, которые отойдут левым партиям. Монархисты что‑то приобретут на юге, а коммунисты так и останутся опорой недовольных.
– Но чем будет вызвана потеря голосов христианскими демократами? – осведомился Николас Блэк.
Мейер картинно пожал плечами:
– Отсутствием результатов. Реформ нет, число бедняков и голодных не уменьшается. Нет стабильности в развитии промышленности, которая поддерживается на плаву лишь притоком американского капитала да помощью банка Ватикана. Рост национального дохода практически не сказывается на жизненном уровне огромного большинства населения. Но он достаточен, чтобы успокоить финансистов и обеспечить практически такой же расклад голосов на выборах. Вторая причина состоит в том, что Ватикан подрывает доверие к себе все более тесным сотрудничеством с партией. Папа увлекся политикой. Он хочет одним выстрелом убить двух зайцев: владычествовать над небесным царством и обладать большинством в земном парламенте. В Италии он может этого добиться, но придется заплатить немалую цену – вырастут антиклерикальные настроения в его собственной пастве.
– Италия – забавная страна, – кивнул Блэк. – Тут полно женщин, которые ежедневно причащаются, и мужчин, принадлежащих к полудюжине разных орденов. И все цитируют древнюю поговорку: «Tutti i preti sono falsi». Все священники – обманщики. Это забавно, но чертовски нелогично.
Мейер рассмеялся и развел руками.
– Мой дорогой друг, что может быть логичнее. Чем больше становится священников, тем чаще проявляются их недостатки. Клерикальное государство существует во вред и верующим, и неверующим. Я не верю, что все священники – лжецы. Мне приходилось встречать очень хороших священников. Но я, тем не менее, стою на антиклерикальных позициях. Латиняне в своих рассуждениях основываются на логике. Они готовы допустить, что святой дух направляет Папу при решении вопросов морали и веры. По никогда не согласятся, что он определяет и процент учетной банковской ставки.
– Раз уж речь зашла о священниках, – подала голос Анна‑Луиза. – Я все думаю, каким окажется этот монсеньор Мередит.
Как сразу понял Мейер, ранее была прелюдия, теперь же они подошли к ключевой теме, ради которой, собственно, его и пригласили на обед. Но он не собирался делиться с ними своими мыслями.
– Вы имеете в виду нашего римского инквизитора? А какое мне дело? Он придет и уйдет. Вот и все. У меня полно своих забот, которые я хотел бы обсудить с вами, графиня.
– Что это за заботы? – нахмурилась Анна‑Луиза, недовольная тем, что доктор ловко увильнул в сторону.
– У Мартино, кузнеца, сегодня был удар. Он парализован и совершенно беспомощен. Его семье необходима поддержка. Не могли бы вы ссудить им небольшую сумму и взять двух девочек в прислуги? Терезина и Розетта уже подросли и могут работать.
К его удивлению, графиня тут же согласилась:
– Ну, разумеется. Это самое меньшее, что я могу сделать для них. В последнее время я много думала о молодежи. Делать им тут нечего, а если они и уезжают, то кончают на улицах Реджо или Неаполя. Может, нам следует возродить ваши давние планы, доктор, и найти им работу здесь.
– Хорошая идея, – осторожно ответил Мейер, еще не зная, куда она клонит. Но уже следующая фраза расставила все по своим местам:
– Взять, к примеру, Паоло Сандуцци. Ники говорит, что мальчик умен и способен на многое. Я определю его в помощники садовников. Его мать, несомненно, найдет применение лишним деньгам.
Мейера заманили в ловушку. Доктор принял подачку и теперь они ожидали, что он будет с ними заодно. Не возражая, Мейер кивнул.
– Если ему найдется работа, почему нет? Разумеется, предварительно вам нужно переговорить с его матерью.
– Почему? – спросил Николас Блэк.
– Потому что он – несовершеннолетний, – Мейер выразительно посмотрел на художника. – И по закону Нина Сандуцци – опекун Паоло.
Блэк покраснел и уткнулся носом в бокал. Анна‑Луиза не могла не улыбнуться:
– Вас не затруднит, доктор, попросить Нину прийти завтра ко мне?
– Я, конечно, попрошу, но она может и не прийти.
– Не слишком ли мнят о себе эти голоштанные крестьяне! – сердито воскликнул Николас Блэк.
– Мы – странный народ, – холодно ответил Мейер. – Чтобы понять нас, нужно время.
Анна‑Луиза ничего не добавила, но знаком приказала слуге налить вина и подавать мясо. Она изложила свою точку зрения. Мейер ее понял, а если Ники хочется пикироваться с евреем, она с удовольствием поприсутствует, но не более того. Однако Мейер тут же втянул ее в разговор.
– Сегодня я получил от епископа письмо. Он просит меня стать лечащим врачом монсеньора Мередита, пока тот будет находиться в Джимелло Миноре. У монсеньора карцинома. Он скоро умрет.
– О боже! – выдохнул Николас Блэк. – Только этого нам и не хватало.
– Вы пригласили его, Ники, – раздраженно воскликнула графиня, – И мне непонятно, чем вы недовольны.
– Я думал о вас, дорогая… но… Больной в доме – большая обуза…
– У меня есть свободная комната, – вмешался Мейер. – Там не столь комфортабельно, но жить можно.
– Я не хочу слышать об этом, – резко ответила графиня. – Он остановится здесь. Слуги будут ухаживать за ним, а вы – приезжать по мере необходимости.
– Другого я от вас и не ожидал, – кивнул Мейер, без тени иронии в голосе.
Принесли мясо, подали вино, и какое‑то время они ели молча, подводя итоги словесной перепалки. Наконец графиня положила вилку на стол.
– Я подумала, что из уважения к епископу мы должны устроить прием этому человеку.
Николас Блэк даже поперхнулся:
– Какой прием, дорогая? Процессию братства мертвых, детей Марии и общества Святого имени? Со знаменами, свечами и псаломщиками? И отцом Ансельмо, замыкающим колонну в грязном стихаре?
– Ничего подобного, Ники. – Графиня сурово посмотрела на него. – Я имела в виду обед. Завтра вечером. Мы с вами, доктор, отец Ансельмо. Возможность для монсеньора Мередита встретиться и поговорить в непринужденной обстановке с теми, кто может ему помочь.
Альдо Мейер не отрывал глаз от тарелки. Ну как ему противостоять такой женщине? Обычный обед! Гостеприимная хозяйка принимает местного доктора и деревенщину‑священника, который уронит котлету на пол, расплескает вино и заснет за десертом под добродушным взглядом заезжего монсеньора из Рима. А когда придет время собирать показания, к кому обратится он за советом, как не к этой самой хозяйке, приютившей его под своей крышей. Обычный обед… как просто, до одурения просто.
– Ну, доктор, что вы на это скажете?
Мейер поднял голову.
– Это ваш дом, он – у вас в гостях.
– Но вы придете?
– Конечно.
Внутреннее напряжение разом покинуло графиню, ее глаза зажглись победным огнем. Увидев же улыбку Николаса Блэка, Мейер понял, что намеченный обед полностью отвечает я интересам художника.
– Интересно, какой он? – подал голос Блэк.
– Кто? – переспросила графиня.
– Наш монсеньор из Рима. В Валенте он показался мне ссохшимся и серым, как мотылек.
– Он умирает, – пробурчал Мейер. – Цвет лица от этого не становится лучше.
Художник рассмеялся:
– Но, надеюсь, характер не портится. Я ненавижу людей, которые капризничают за столом. Он – англичанин. Скорее всего, умный, сдержанный и ужасный зануда. Интересно, каковы его взгляды? Какие выводы сделает он из любовных похождений Джакомо Нероне?
Альдо Мейер круто повернулся к художнику:
– Что вы о них знаете?
Блэк ехидно улыбнулся:
– Наверное, меньше вашего. Но у меня работает его сын, а ваш дом прибирает его женщина. Сейчас много говорят о девственности, исповедниках и безбородых юношах‑послушниках. Им нужен пример доброго раскаявшегося грешника, вроде Августина или Маргариты из Кортоны. Так легче общаться с другими грешниками… Вы понимаете? Вернуться к богу никогда не поздно Они великие соглашатели, эти священнослужители. Или вы не согласны, доктор?
– Я – еврей, – сухо ответил Мейер. – И не испытываю особого почтения к католицизму, но еще меньше уважаю богохульство. Так что давайте сменим тему разговора.
Тут же вмешалась графиня:
– Вы слишком много пьете, Ники!
Блэк вспыхнул, резко отодвинул стул и быстрым шагом вышел из столовой. По знаку графини за ним последовал слуга, и Анна‑Луиза осталась с доктором наедине.
Она взяла сигарету, пододвинула коробку Мейеру, подождала, пока он даст ей прикурить и закурит сам. Затем наклонилась вперед и выпустила струю дыма ему в лицо.
– А теперь, мой дорогой доктор, перестаньте ходить вокруг да около и скажите то, что представляется вам необходимым.
Мейер покачал головой:
– Вы не поблагодарите меня за это, Анна. И, скорее всего, мне не поверите.
– А вы попробуйте. Сегодня я восприимчива к чужим идеям. – Она рассмеялась и, протянув руку, коснулась руки доктора, лежащей на столе. – Вы – упрямец, дорогой Альдо, но, когда вы смотрите на меня сверху вниз, вдоль вашего еврейского носа, я тоже становлюсь упрямой. Давайте, объясните мне своими словами, какие у меня недостатки, и посоветуйте, как мне с ними бороться.
Мейер помолчал, вглядываясь в когда‑то прекрасное, но уже стареющее лицо, а затем ответил жестко, твердо, будто припечатывая графиню к стене:
– Позвольте начать с рекомендаций. Перестаньте пичкать себя барбитуратами. Перестаньте привечать таких одиозных личностей, как Блэк, которые веселят вас похабными историями, не оставляющими после себя чувства радости. Продайте виллу… или наймите управляющего и купите квартиру в Риме. А потом найдите себе мужа, который будет ублажать вас в постели, а вы – создавать ему семейный уют.
– У вас похотливые мысли, доктор, – улыбнулась графиня.
Но лицо Мейера осталось суровым:
– Они становятся все похотливее. Вам недоставало сексуальной удовлетворенности в семейной жизни, потому что обвенчались вы слишком молодой, а ваш муж оказался столь беззаботным, что даже не подумал о ваших потребностях. И потом вы не узнали, что это такое, потому что каждый раз терпели неудачу. Дело это обычное, и все можно легко поправить, стоит только назвать белое – белым и согласиться со всем тем, что для этого требуется. Но вы этого не сделали. Вы удалились в созданный вами маленький мирок и наполнили его чем‑то вроде духовной порнографии, которая сводит вас с ума от плотских желаний, но не дает той самой необходимой вам удовлетворенности. Вы в опасном возрасте, дорогая. Как бы все не кончилось… смертельной дозой снотворного. Вы еще можете завести любовника. Но можете и сами превратиться в проститутку, хотя сейчас пытаетесь превратить в нее Паоло Сандуцци.
Словно пропустив мимо ушей последнюю фразу, графиня, улыбаясь, спросила:
– Но как мне найти мужа, доктор? Купить его?
– Это не худший вариант, – заметил Мейер. – Может статься, что честная сделка окажется лучше бесчестной любви. Вы же помыкаете вашим художником только потому, что ваше собственное тело помыкает вами.
– Что‑нибудь еще, доктор?
– Только одно. Выкиньте из головы Джакомо Нероне. Перестаньте пытаться отомстить ему через Нину и мальчика. Вы не первая женщина, которая уничтожила отвергнувшего ее мужчину. Но, если вы не сможете примириться с этим, в конце концов вы уничтожите самое себя.
– Вы упустили одно важное обстоятельство, доктор.
Мейер настороженно взглянул на Анну‑Луизу:
– Какое же?
– Я всегда хотела ребенка, больше, чем вы можете себе представить. Мой муж не смог дать его мне. Джакомо Нероне отказал… И сына ему родила нищая крестьянка. Я ненавидела его за это. Но теперь ненависти во мне нет. Если вы не будете стоять между мной и его матерью, я смогу что‑нибудь сделать для мальчика… дать ему хороший старт, спасти от той бесцельной жизни, что уготована его деревенским сверстникам.
– И что же вы намерены сделать для него, Анна? – холодно спросил Мейер. – Передать из рук в руки вашему художнику?
Молча она подняла недопитый бокал и выплеснула остатки вина в лицо Мейеру. А затем уронила голову на руки и зарыдала. Альдо Мейер вытер вино с впалых щек, встал из‑за стола и дернул за веревку звонка, чтобы пришел слуга и проводил его до дверей.
Придя домой, Мейер увидел, что в комнате горит лампа, а Нина Сандуцци сидит за столом и штопает его носки. Она редко задерживалась так поздно, и он спросил, в чем дело.
– Я провела вечер с женой Мартино, – ответила Нина. – Она – глупая женщина, но добрая, и только сейчас начала понимать, какая на нее свалилась напасть. После того, как я уложила детей и устроила Мартино поудобнее, я подумала, что стоит прийти сюда и узнать, что сказала тебе графиня.
– Для Мартино новости хорошие, – чуть улыбнулся Мейер – Графиня поможет деньгами и возьмет в услужение Терезину и Розетту. С их жалованьем и государственным пособием семья обеспечит себя самым необходимым.
Хорошо, – лицо Нины осветилось редкой, спокойной улыбкой. – Это только начало. Потом, возможно, мы сможем сделать для них что‑то еще. Хочешь кофе?
– Да, пожалуйста. – Мейер тяжело плюхнулся на стул и начал развязывать шнурки.
Мгновенно Нина оказалась у его ног, помогая ему. Это что‑то новое, отметил Мейер. Раньше она никогда не выполняла обязанности камердинера. Он ничего не сказал, но проводил Нину задумчивым взглядом, когда та пересекла комнату, направляясь к маленькому примусу, чтобы поставить на него кофейник.
– Графиня хотела бы встретиться с тобой завтра, – как бы между прочим заметил он.
– По какому поводу?
– Она хочет нанять Паоло помощником садовника.
– Это единственная причина? – Нина стояла к нему спиной, склонившись над примусом.
– Для тебя, да. Для Паоло, возможно, могут быть и другие.
Медленно повернулась она к Мейеру:
– Какие же?
– Он понравился английскому художнику. Графиня хочет использовать его в своих, до конца не ясных мне целях. К тому же, я думаю, она хочет, чтобы мальчик был на вилле, когда этот священник, приезжающий из Валенты, начнет задавать вопросы о Джакомо.
– Они, словно собаки, роющиеся в куче ослиного дерьма, – чуть слышно прошептала Нина Сандуцци. – В их поступках нет любви. Я не пойду. Мальчик – тоже.
Мейер согласно кивнул:
– Я лишь пообещал, что скажу тебе. А в остальном ты, полагаю, поступаешь мудро. На вилле лежит отпечаток безумия.
– Они упражняются на нас, словно мы – животные. – Нина всплеснула руками. – Это же ребенок… мальчик, в котором только пробуждается мужчина, и вот как они хотят его использовать!
– Я тебя предупреждал, – напомнил Мейер.
– Я знаю. – Она поставила чашки на стол, продолжая говорить: – Есть еще одна причина, по которой я пришла сюда сегодня. Паоло сказал мне, что гулял вдоль Торренте дель Фауно с юной Розеттой. Я обрадовалась. Они молоды, и это хорошее время для начала любви, настоящей любви. Я думаю, рад и Паоло. Я видела, он хочет поговорить, но не может найти нужных слов. Я хотела помочь, по… ты понимаешь, как сложно с мальчиком. Он никогда не поверит, что мать может знать эти слова. Трудно, когда в доме нет мужчины, вот я и подумала, а не сможешь ли ты… не сможешь ли ты хоть немного помочь ему?
Закипевший кофе перехлестнул через край, и Нина метнулась к примусу, давая Мейеру время на раздумье.
– Мальчик делает первые шаги в незнакомой стране, Нина. Там нет ни карт, ни указателей. Даже язык – и тот другой. Я могу допустить ошибку и только навредить ему. Я не знаю, каковы его чувства к англичанину. Что между ними уже произошло. Но, в любом случае, мальчик будет этого стыдиться. Точно так же, как он стыдится тяги к девочке. Поэтому он становится хитрым, как лиса, пугливым, как птичка. Ты понимаешь?
– Разумеется, понимаю. Но я понимаю и то, что ему нужна помощь. Он сейчас в странном мире. Его отца называют святым, мать – шлюхой. Я не собираюсь оправдываться перед ним за себя или за Джакомо. Но как я могу объяснить ту ни с чем не сравнимую радость, что мы дарили друг другу? И как мне сказать, что и его ожидает то же самое?
– А я… – Мейер печально улыбнулся. – Могу ли я объяснить то, чего не понимаю сам?
Следующий вопрос Нины потряс его до глубины души:
– Ты ненавидишь мальчика?
– Святой Боже, пет! С чего ты это взяла?
– Он мог бы быть твоим… до появления Джакомо.
Лицо Мейера затуманилось.
– Это правда. Но я никогда не испытывал ненависти к ребенку.
– Ты ненавидишь меня?
– Нет. Одно время я ненавидел Джакомо и радовался, когда он умер, но недолго. Теперь я сожалею о его смерти.
– И ты поможешь его сыну?
– И тебе, если смогу. Пришли Паоло ко мне, и я попытаюсь поговорить с ним.
– Я всегда знала, что ты – хороший человек.
Нина сняла с примуса кофейник и вернулась с ним к столу. Налила две чашки, постояла, наблюдая, как Мейер пьет маленькими глотками горькую, обжигающую жидкость. Свою чашку она осушила залпом и отошла в угол комнаты, где лежали ее деревянные сандалии и стояла корзина с дневными покупками: пакетом угля, мукой, овощами.
Вновь подойдя к столу, Нина протянула Мейеру толстый сверток, перевязанный выцветшей лентой:
– Возьми. Мне это больше не нужно.
– Что в нем? – его глаза не покидали спокойного лица Нины.
– Бумаги Джакомо. Среди них и письмо, которое он написал тебе. Возможно, они помогут тебе понять его и меня. И тогда ты сможешь помочь мальчику.
Мейер взял сверток. Подержал в руках, как держал когда‑то безжизненную голову Джакомо Нероне. Нахлынули воспоминания, яркие, давящие – страх, ненависть, любовь, маленькие победы, жестокие поражения. На глазах выступили слезы, узлом скрутило живот, задергался уголок рта.
Когда же Мейер поднял голову, Нины не было. Он остался наедине с душой мертвого человека, зажатой меж его дрожащих пальцев.

Нина Сандуцци шла домой в лучах весенней луны. Грубые силуэты холмов смягчались под теплыми звездами, посеребрённые лачуги приняли более пристойный вид, а ручей серой лентой стекал в долину. Стук ее деревянных сандалий по булыжнику мостовой заглушал стрекот цикад и шум бегущей воды.
Но Нина Сандуцци не замечала окружающей красоты, не слышала ночной музыки. Крестьянка, она, словно дерево, вросла корнями в землю, по которой шагала. Она здесь жила, а не любовалась холмами и луной.
Нина обращала внимание только на людей и видела красоту в лицах, руках, глазах, улыбках, слезах, детском смехе. Лето для нее означало зной и пыль под босыми ногами, зима – холод и бережный расход хвороста и угля.
Она не умела читать, но понимала, что такое покой, поскольку испытала душевную драму, и воспринимала гармонию, медленно вырастающую из противоречий жизни.
В тот вечер в душе ее царили мир и согласие. Она думала, что сбывается пророчество Джакомо Нероне, заверившего, что и после смерти он позаботится о ней и о мальчике.
Нина шла домой, к маленькой хижине, притулившейся среди деревьев, и ее переполняла благодарность к Джакомо, давно умершему и похороненному в гроте Фавна, куда люди приходили молиться, чтобы уйти с исцеленными душой и телом.
Все остальное в ее жизни затенялось воспоминаниями об этом человеке: родители, умершие от малярии, когда ей было шестнадцать, оставившие ей хижину, кровать, пару стульев да шкафчик; муж, кареглазый нетерпеливый парень, который обвенчался с ней в церкви, прожил месяц, а затем ушел в армию и сгинул в первой ливийской кампании. После его смерти она жила, как и многие женщины: одна, в маленькой хижине, работала на полях, иногда подменяла кого‑нибудь из заболевших служанок на вилле.
А потом появился Джакомо Нероне.
То была летняя ночь, жаркая, с раскатами грома. Она лежала голая на большой кровати, беспокойно металась от жары, комаров и естественной потребности здорового тела прижаться к мужчине, ощутить рядом с собой. Уже перевалило за полночь, а она не могла заснуть, хотя весь день работала на виноградинке.
Затем услышала стук в дверь, робкий, нерешительный. В страхе села, натянув на себя простыню. Стук повторился.
– Кто там?
Ответил мужской голос. По‑итальянски:
– Друг. Я болен. Пустите меня в дом, ради любви к Господу.
Ее тронули настойчивость и одновременно слабость, звучавшие в голосе. Она встала, надела платье, подошла к двери. Когда Нина отодвинула засов и осторожно приоткрыла дверь – мужчина качнулся вперед и повалился на земляной пол. Крупный, черноволосый, с кровью на лице и красным пятном, расплывшимся по плечу и рукаву рваной рубашки, с исцарапанными руками и разбитыми ботинками. Ему удалось подняться, шагнуть раз, другой, а затем он упал вновь, лицом вниз, и потерял сознание.
Напрягая все силы, Нина подтащила его к кровати, уложила на постель. Промыла царапины на лице, а затем, разрезав рубашку, рану на плече. Сняла башмаки, укрыла простыней и оставила спать. Но едва порозовело небо на востоке, мужчина очнулся, как от толчка, и оглядел комнату широко раскрытыми, испуганными глазами. Увидев хозяйку, улыбнулся, пытаясь согнать с лица гримасу боли от раны.
Нина принесла ему вина, черный хлеб, сыр и с улыбкой смотрела, как он с жадностью набросился на еду. Раненый выпил три кружки вина, но есть больше не стал, сказав, что хозяевам тоже надо есть, а он имеет право только на долю гостя. Эти слова развеяли последние страхи Нины. Она присела на краешек кровати, спросила кто он, что привело его в Джимелло Миноре и откуда взялась рана на плече.
Говорил мужчина со странным для нее акцентом. Солдат, артиллерист гарнизона Реджо. Союзники захватили Сицилию. Английская армия переправилась через Мессинский пролив и двинулась в глубь полуострова. Реджо пал. Его часть разбили, он убежал. Вернись в армию, его подлечили бы в госпитале и вновь бросили в бой. Если б попал к англичанам, оказался бы в лагере военнопленных. Поэтому он решил пробраться в Рим, где жила его семья. Днем прятался, шел только ночью, питался тем, что удавалось украсть. Прошлой ночью натолкнулся на английский патруль, по нему открыли огонь. Пуля все еще сидела в плече. Если не удалить ее, он умрет.
Простая крестьянка, она всему поверила. Потому что мужчина ей понравился, а она была одинока, Нина согласилась спрятать его и заботиться о нем, пока не заживет рана. Ее хижина находилась чуть в стороне от деревни, туда редко кто заходил. Такой была завязка, обычная и безыскусная, похожая на сотни других историй об одиноких женщинах и дезертирах. Но из маленькой искры разгорелся яркий костер, а завершилось все трагедией, и затем в мирной жизни у нее остались только воспоминания.

Войдя в дом, Нина увидела, что лампа притушена, а Паоло спит, свернувшись калачиком на кушетке. У противоположной стены тускло блестели бронзовые шары большой кровати, в которой он был зачат и рожден. До недавнего времени мальчик спал с ней, по обычаям юга, где целые семьи спали в одной большой постели. Все: мужья, жены, малыши, неженатые юноши и незамужние девушки. Но для одинокой матери и ее сына такое не годилось, поэтому Нина купила кушетку, и теперь они спали по отдельности.
Она закрыла дверь, задвинула засов, поставила корзину на пол и скинула сандалии. Юноша следил за пей, чуть приоткрыв глаза, притворяясь спящим. Каждую деталь последующего ритуала он знал наизусть, хотя давно не принимал в нем участия.
Нина Сандуцци пересекла комнату и остановилась перед грубо сколоченным шкафчиком у изголовья кровати. Вытащила из‑за пазухи маленький ключ, которым открыла дверцу. Достала плоскую коробку, завернутую в белую бумагу. Вынула из коробки мужскую рубашку, старую, рваную, в пятнах, словно от ржавчины. Прижала ее к губам, затем повесила на спинку стула. Стало ясно, что дыры в рубашке – от пуль, а пятна – от крови. Нина тяжело опустилась на колени, уткнулась лицом в сидение и начала молиться.
Как обычно, юноша, хотя и пытался, не мог разобрать ни слова. Когда он молился вместе с ней, она просила его прочитать «Отче наш», как в церкви, потому что его отец был святым, совершившим подвиги во имя Бога, как святой Иосиф, ставший приемным отцом Младенца. Но она никогда не открывала перед ним тайны своей молитвы, и он, как это ни странно, раньше ревновал. Теперь же Паоло смотрел на все это, как на женские дурачества.
Помолившись, Нина Сандуцци убрала рубашку в коробку, завернула в бумагу и заперла в шкафчике. Подошла к сыну, наклонилась, поцеловала и направилась к своей кровати. Паоло Сандуцци лежал, закрыв глаза и ровно дыша, хотя ему и хотелось поцеловать мать, хотелось, чтобы она обняла и прижала его к груди, как делала раньше. Теперь, правда, такие нежности вызывали у него неприязнь, хотя он и не мог объяснить, почему. Может, по той же причине Паоло закрывал глаза или отворачивался, когда Нина раздевалась, вставала ночью но малой нужде…
Скоро он заснул. Ему снилась Розетта, стоящая на скале у ручья. Он побежал к ней, полез по склону. Ее губы разошлись в улыбке, глаза ярко блестели, руки протянулись к нему. Но прежде чем она обняла его, руки девочки стали руками Николаса Блэка, а радостное личико сменилось бледной физиономией художника. Сандуцци застонал и открыл глаза, не зная, был то сон или явь.

ГЛАВА 8

Наступил последний вечер пребывания Блейза Мередита в доме епископа Валенты. Как обычно, они вместе пообедали, побеседовали на разные темы, а после трапезы Аурелио предложил выпить кофе в его кабинете.
Прошли в просторную, светлую комнату с полками книг от пола, до потолка, письменным столом, аналоем, несколькими стальными сейфами и двумя кожаными креслами перед большой майоликовой печью. Обстановка кабинета в полной мере отражала черты хозяина: интеллигентность, аскетизм, практичность.
Слуги принесли кофе и запыленную бутылку старого бренди, прямо из подвала, с запечатанным горлышком. Епископ сам открыл бутылку и разлил драгоценный напиток.
– Возлияние, – улыбаясь, сказал он Мередиту. – Последняя чаша вечера любви. – Он поднял бокал. – За дружбу! И за вас, друг мой!
– За дружбу, – отозвался Мередит. – Как жаль, что я познал ее так поздно!
Они выпили, как положено мужчинам, не спеша, маленькими глоточками, смакуя каждую каплю ароматного напитка, но до дна.
– Мне будет недоставать вас, Мередит, – мягко промолвил епископ. – Но вы вернетесь. Если вы заболеете, дайте мне знать, и я привезу вас сюда.
– Хорошо. – Взгляд Мередита не отрывался от бокала. – Надеюсь, мне удастся закончить порученное дело.
– Я приготовил вам маленький подарок, друг мой. – Епископ сунул руку в нагрудный карман, вытащил коробочку, обтянутую выделанной флорентийской кожей, и протянул Мередиту. – Откройте ее!
Мередит нажал на защелку, крышка откинулась, он увидел лежащий на шелке медальон, золотой шарик размером с ноготь большого пальца, на витой золотой цепочке. Достал медальон, положил на ладонь.
– Откройте медальон, – предложил епископ.
Но пальцы Мередита дрожали, поэтому Аурелио взял у него медальон и открыл его сам. Мередит ахнул от восхищения.
В золотом обрамлении сиял большой аметист с вырезанным на нем древнейшим символом христианской церкви – рыбы с хлебами на спине. Символ имени Христа.
– Его изготовили очень давно, – пояснил епископ. – Возможно, в начале второго столетия от Рождества Христова. А нашли при раскопках катакомб в Сан‑Каллисто и подарили мне по случаю посвящения в епископы. Медальоны – обычное римское украшение, но этот, должно быть, принадлежал одному из первых христиан, возможно, мученику. Я хочу, чтобы вы взяли его себе… ради нашей дружбы.
И Блейз Мередит, всегда такой хладнокровный, растрогался, как никогда в жизни. На глаза навернулись слезы, голос дрогнул:
– Что я могу сказать, кроме «благодарю вас»? Я буду носить его, пока не умру.
– Не думайте, что он достанется вам бесплатно. К сожалению, я должен назначить за него цену. Вы выслушаете мою напутственную проповедь.
Мередит рассмеялся.
– Я бы и так не позволил себе уехать без нее.
Епископ вновь разлил бренди, откинулся в кресле, пригубил свой бокал. Но начало оказалось весьма неожиданным.
– Я все думаю, Мередит, об этом храме мужского члена. Как по‑вашему, что я должен с ним сделать?
– Не знаю… Наверное, разломать его.
– Почему?
Мередит пожал плечами.
– Ну… это же чистое язычество, идолопоклонство. И кто‑то, несомненно, ходит туда. Поклоняется этому куску мрамора.
– Возможно, – епископ задумчиво кивнул. – А может, все обстоит гораздо проще?
– В каком смысле?
– Может, мы имеем дело с шутливым суеверием. Бросают же люди монетки в фонтан Треви, полагая, что тем самым они гарантируют себе возвращение в Рим.
– Шутливое тут не подходит. Скорее, непристойное. Даже низменное.
– Мой дорогой Мередит, для нас жизнь примитивных людей непристойна. Они не чураются естественных потребностей организма, и юмор их тесно связан с природой. Прислушайтесь к разговорам и песням на деревенской свадьбе, и вы покраснеете до ушей, если сможете перевести диалект и понять намеки. Но и эти люди знают, что такое скромность, причем их скромность более искренняя по сравнению с более развитыми народами… Что же касается «низменного». Да, в чем‑то вы правы. Здесь сохранились остатки язычества. В Джимелло Миноре вы найдете женщину, которая заговаривает болезни и продает любовные снадобья… Что я должен предпринять? Поднять большой шум? Изгнать дьявола, освятив это место и разбив кусок мрамора? Но ведь похабную картинку можно намалевать на любой стене прямо в городе. Да еще украсить ее моей физиономией. Понимаете?
Мередит не мог не рассмеяться, и епископ довольно кивнул:
– Вижу, проповедь встречена с пониманием. Теперь можно двигаться дальше. Впрочем, вы, должно быть, догадываетесь, что я вам сейчас скажу. Вы – чиновник, помните об этом. Они не доверяют чиновникам, в особенности чиновникам церкви. К тому же, вы представляете официальную точку зрения. Это недостаток. Посмотрите! – Епископ обвел рукой полки с книгами. – Все писания, начиная с блаженного Августина. Все великие историки, все великие комментаторы. Все энциклики пяти последних Пап и подборка произведений наиболее известных мистиков. В этих четырех стенах собрана мудрость церкви. А человек, носивший этот медальон, никогда не слышал ни об одном из этих авторов и тем не менее был таким же католиком, как вы или я. Он исповедовал ту же веру, пусть слепо, но верил в то же, что и мы. Он был ближе к апостолам, которые учили его тому, что услышали из уст самого Христа. Разум церкви схож с разумом человека, который развивается с получением новых знаний, вырастает из старого, словно весенняя листва на перезимовавшем дереве… Кто из моей паствы сможет это осознать? Вы? Я? Разум церкви сложен для восприятия. Но сердце ее просто, как просты люди, живущие в калабрийских деревнях. Поэтому, обращаясь к ним, говорите от сердца, а не от головы.
– Я понимаю, – со вздохом ответил Мередит. – Беда в том, что я не представляю, как это сделать. И честно скажу, только в общении с вами стал прозревать. Полагаю, мне не хватает любви к людям. Я сожалею об этом, но не знаю, как быть. Я не нахожу слов. А жесты неуклюжи и напыщены.
– Главное, как вы относитесь к людям. Если чувствуете жалость и сострадание, значит, друг мой, вам уже рукой подать до любви. Чувства говорят сами за себя, зачастую даже не требуя слов. Путь к людям лежит через их заботы и их детей. Попробуйте набить карманы сладостями и пройти по улице. Отправляясь в дом бедняка, захватите с собой литр масла или килограмм муки. Выясните, кто болен, и навестите его с фляжкой граппы… На этом друг мой, позвольте мне закончить проповедь.
Епископ наклонился над столом, наполнил бокалы. Мередит пил маленькими глоточками, разглядывая золотой медальон. Аурелио был хорошим пастырем. Он проповедывал лишь то, что испытал сам. А он, Блейз Мередит, еще не выполнил единственной просьбы своего друга. Не оставалось ничего другого, как сознаться в этом.
– Я несколько раз пытался заставить себя просить о чуде, но не смог. Извините.
Епископ пожал плечами, словно речь шла о пустяке:
– В конце концов вы попросите об этом. А теперь, как мне кажется, вам пора спать. Завтра у вас трудный и утомительный день.
Он встал, а Мередит, движимый внезапным порывом, опустился на колени, чтобы поцеловать его руку:
– Ваша светлость благословляет мою поездку?
Аурелио, епископ Валенты, поднял руку в ритуальном жесте:
– Benedicat te, Omnipotents Deus… Благослови тебя господь, сын мой, сохрани от полуденного дьявола и ужаса ночи… Во имя отца и сына, и святого духа.
– Аминь, – эхом отозвался Мередит.
Но благословение не спасло его от ночного приступа. И утром, садясь в автомобиль, он выглядел так, будто едет на собственные похороны.

Деревня Джимелло Миноре находилась в шестидесяти километрах от Валенты, но разбитая петляющая дорога с резкими поворотами, затяжными подъемами и спусками не позволяла добраться до нее быстрее, чем за два часа.
Едва машина выехала из Валенты, Мередит задремал, но толчки скоро разбудили его, и не оставалось ничего другого, как смотреть по сторонам. По альпийским масштабам холмы были невысокие, но крутые, изъеденные ветром и дождем, и как бы перетекали один в другой. Дорога цеплялась за их склоны, иногда перелетая через ущелья по шатким мостикам, казалось, готовым рухнуть даже под тяжестью крестьянской телеги. Долины зеленели, но сами холмы стояли голые, лишенные растительности. С трудом верилось, что римляне рубили тут сосны для своих галер и заготавливали древесный уголь для армейских кузниц. От лесов остались лишь редкие апельсиновые да оливковые плантации, окружающие виллы тех, кто смыслил в агротехнике больше остальных.
Кое‑где деревни строились в седловинах, вокруг маленьких церквушек. Другие представляли собой цепочку лачуг, вытянувшуюся вдоль долины, поближе к воде и более плодородной почве. Тощая земля, полуразвалившиеся дома, изможденные крестьяне. Худые дети, козы, цыплята, коровы с выпирающими наружу ребрами. В Риме Мередиту не приходилось сталкиваться с такой нищетой. Теперь он понимал, что имел в виду епископ, говоря о глупости тех, кто шел сюда с молитвенником в одной руке и миссионерским крестом в другой. Эти люди понимали Крест… Еще бы, столько лет они несли его на своих плечах. Но они не могли питаться идеями. И Христос Калабрии мог объявить о своем приходе лишь новым чудом хлебов и рыб, состраданием к увечным и презираемым.
Люди здесь жили в домах, скорее, напоминающих хлев. Кое‑кто все еще селился в пещерах, где стены блестели от капель воды. У них не было газа, электричества, водопровода. Их дети умирали от малярии, туберкулеза, пневмонии, женщины – от заражения крови и родильной горячки. Артрит скручивал мужчин прежде, чем они достигали сорока лет. Тиф выкашивал целые деревни. Тем не менее они выживали, судорожно цепляясь за веру в Бога. Только она удерживала их от окончательного превращения в животных.
Настроение Мередита падало с каждым оставшимся позади километром. Он чувствовал себя совершенно беспомощным в окружении этих людей, умоляя смерть поскорее освободить его от их компании. Если уж умирать, то умирать с достоинством, на чистых простынях, в просторной комнате, залитой солнечным светом. Мередит гнал от себя эти глупые мысли, все более мрачнея. Наконец, шофер воскликнул, остановив машину на вершине очередного холма:
– Монсеньор, смотрите! Вот они – Джимелли деи Монти, горные близнецы!
Мередит вылез из кабины и сошел на обочину. Дорога круто скатывалась в долину, выход из которой перегораживала одинокая гора. Две ее вершины разделяла широкая, километра в два, расселина. На каждой вершине прилепилось по деревушке, ниже, в расселину, спускались поля. Между ними петляла речушка, бегущая в долину у ног Мередита.
В глаза сразу бросилась разница между вершинами. Одна купалась в солнечном свете, другая находилась в тени, отбрасываемой первой. Деревня, освещенная солнцем, была побольше и выглядела не столь убогой, как та, что пряталась в тени. В центре, рядом с колокольней, сверкало свежей побелкой большое здание, выделяющееся среди черепичных крыш соседних домов. Ведущая к нему дорога чернела новым асфальтом, на большой автомобильной стоянке Мередит насчитал полдюжины машин.
– Джимелло Маджоре, – пояснил шофер. – Видите, как помог им святой. Белое здание – гостиница для паломников.
– Он еще не святой, – холодно возразил Мередит.
Шофер развел руками и отошел. Разве можно хоть что‑то доказать священнику, у которого болит живот? Мередит нахмурился и повернулся к темному «близнецу», Джимелло Миноре.
На пыльном проселке, ведущем к деревне, не было автомобилей. Поваленные заборы, черепица, слетевшая с крыш и не замененная новой. На некоторых домах виднелись даже стропила. Единственная улица, крошечная площадь перед церковью, белье, развешанное на длинных веревках, оборванные дети, играющие среди отбросов… На мгновение мужество изменило Мередиту, и он едва не сказал шоферу, что они едут в Джимелло Маджоре. Но тут же взял себя в руки, понимая, что его совесть никогда не смирится с таким решением.
Еще раз оглядев долину и гору, Мередит вернулся к машине.
– В Джимелло Миноре, – сказал он, садясь в кабину.
Работавшие на полях крестьяне первыми увидели машину, переваливавшуюся с ухаба на ухаб. Опершись на мотыги, они провожали ее взглядами, молодые приветственно махали руками, те, что постарше, просто вытирали пот со лба и вновь принимались за работу. Машина ли, карета, запряженная четверкой лошадей, или ракета с Луны – велика ли разница. Пропалываешь один ряд и переходишь к следующему. Затем женщины соберут сорняки для компоста. А после прополки надо принести воды из ручья и щедро полить корни растений. Да еще укрепить камнями края террасы. Так что пускай катится ко всем чертям и не отвлекает от дела.
Паоло и Розетта наблюдали за движением автомобиля, сидя под большим кустом и отдыхая после неудачных поисков гнезда перепелки. Розетта хлопнула в ладоши, Паоло же поднялся и застыл, глядя вслед машине. «Вскоре придет день, – подумал он, – когда этот человек захочет поговорить со мной об отце, и должно прийти на этот разговор мужчиной, а не безмозглым уличным мальчишкой, которого сначала обманут, а затем, того и гляди, побьют». Кроме того, предстоящее расследование Паоло считал делом важным, и Розетта, если хотела стать его девушкой, могла бы это и понимать. А вот о том, что он немного побаивался священника, приехавшего, чтобы вывернуть наизнанку прошлое его матери и всей деревни, знать Розетте, конечно же, не следовало. Промолчав, он взял девочку за руку и, несмотря на ее протесты, увлек через кусты к узкой полоске гальки на берегу ручья, куда днем никто никогда не приходил.
Альдо Мейер увидел Мередита, когда машина замедлила ход у самого его порога и чуть ли не ползком двинулась дальше, в окружении толпы галдящих мальчишек. Серое сморщенное лицо, губы, чуть изогнутые в болезненной улыбке, поднятая рука, приветствующая детей. Да, смерть несомненно отметила этого человека своей печатью. «Интересно, – подумал доктор, – какие причины заставили епископа согласиться с кандидатурой такого адвоката дьявола и тут же отправить его в самое пекло, разбираться в столь противоречивом деле Джакомо Нероне? Как будет вести себя этот священник и как отразилось на нем близкое соседство смерти? Какое мнение составит он о графине и ее гостях после званого обеда, как отреагирует на путаные рассказы, которые ему предстоит услышать». Потом Мейер вспомнил, что должен лечить этого человека, и укорил себя за то, что не поприветствовал гостя даже взмахом руки.
Машина уже выехала на площадь, и из домов высыпала вся деревня. Даже отец Ансельмо щурился от яркого света, держа в руке приглашение графини, ломая голову, в чем должен состоять учтивый прием, о котором просил в письме епископ. Впрочем, куда более занимала его другая проблема: что надеть к обеду на вилле? И как только машина скрылась из виду, он заковылял по двору, зовя старую Розу Бензони, чтобы та выстирала ему жесткий воротник и замыла пятна от соуса на его лучшей сутане.
Только Нина Сандуцци не пожелала лицезреть прибытие римского посланца. Она сидела у постели кузнеца Мартино и ложечкой вливала бульон в его перекошенный рот. Если священник захочет ее увидеть, он узнает, где ее найти, а уж она решит, что ему сказать.
Что же касается Блейза Мередита, то он видел почти всех, но никого в отдельности. Мелькание лиц, гам незнакомых голосов, запах пыли, пота, разлагающихся на солнце отбросов. Он облегченно вздохнул, когда машина миновала деревню и, натужно ревя мотором, начала преодолевать крутой подъем к вилле, где привратник стоял у железных ворот. Графиня встретила его на лужайке перед домом, свежая, как утренняя роса.
– Мой дорогой монсеньор Мередит! Как я рада вас видеть!
Теплая улыбка, чистые глаза, мягкая, но крепкая в пожатии рука. Мередит приятно удивился, услышав английскую речь. И его усталое лицо посветлело:
– Моя дорогая графиня! Позвольте поблагодарить вас за то, что вы согласились приютить меня под вашим кровом.
– Как вы доехали?
– Дорога, конечно, плохая, да и путешественник из меня никудышный. Но я в целости и сохранности, на куски не развалился.
– Бедный вы мой. Вы, должно быть, вконец измотаны. Пьетро покажет вам вашу комнату. Там вы сможете умыться и отдохнуть перед ленчем.
– С удовольствием, – ответил Мередит, мысленно поблагодарив Бога за то, что на свете есть англичане. Они понимали значение подобных мелочей лучше, чем кто бы то ни был. Они отлично знали, что человеку, если он устал, прежде всего необходимы покой и горячая вода!
Слуга подхватил чемоданы и повел Мередита в дом. Графиня осталась на лужайке, провожая взглядом сутулую фигуру священника.
Мгновение спустя из‑за большого куста вышел Николас Блэк. На его лице играла широкая улыбка:
– Это было прекрасно, дорогая. Вы приняли его не только как священника, по и как соотечественника. Вы – настоящая актриса!
Анна‑Лунза словно и не заметила иронии:
– Он выглядит больным.
– Возможно, тут дело в молитвах и постах, дорогая. Интересно, надета ли на нем власяница.
– Перестаньте, Ники!
Художник пожал плечами:
– А чего вы от меня ждете? Чтобы я поцеловал его священную задницу и попросил благословить мои картины? Что с вами происходит? Только не говорите мне, что вы решили покаяться.
Графиня, похоже, рассердилась:
– Послушайте, Ники. Вы – милый человек и хороший художник. Вы в полной мере используете меня для своих целей, и я помогаю вам получить то, что вам очень хочется. Но у меня особые отношения с этим священником, и я не хочу, чтобы вы еще более их усложняли, лишь бы показать, как вы умны. Если не желаете держать себя в рамках приличия, можете запаковать чемоданы, и я попрошу Пьетро отвезти вас в Валенту, чтобы вы первым же поездом отправились в Рим. Надеюсь, это ясно?
Ему хотелось закричать на нее, отхлестать по щекам, грязно обругать, но, как обычно, он испугался. Поймал руку графини, поцеловал ее, начал извиняться:
– Я всегда вел себя прилично, дорогая, не так ли? Простите меня. Не знаю, что на меня нашло. Больше этого не повторится. Я обещаю. Пожалуйста, простите меня.
Анна‑Луиза де Санктис улыбнулась. Она высекла Блэка и теперь могла проявить великодушие. Поэтому взъерошила его волосы и потрепала по щеке:
– Хорошо, дорогой. Забудем об этом. Но в будущем будьте хорошим мальчиком.
Затем он взял графиню под руку, и они погуляли по саду, обсуждая римские скандалы. Но при всем своем уме Анна‑Луиза не могла осознать ту глубину ненависти, которую испытывал к ней Блэк.

Оставшись один на один со своими мыслями в комнате с высоким потолком, хорошо защищенной от полуденного зноя, Блейз Мередит умылся, переоделся и лег на большую кровать из орехового дерева.
Вновь, похоже, он получил от жизни подарок. Удобная комната, очаровательная хозяйка, внимательные слуги. Какой бы ни была нищета деревни, он сможет вернуться сюда и забыть о ней. А если возникнут осложнения, может рассчитывать на помощь графини. И в случае болезни он не будет один, а при таком количестве слуг едва ли станет обузой.
Он напомнил себе, что должен написать письмо епископу, сообщить, что всем доволен и приняли его очень хорошо. А затем задумался о предстоящей работе.
Первым делом, решил он, надо поговорить с графиней. О деревне, ее жителях, тех из них, кто может что‑то рассказать о Джакомо Нероне. Она же всех знает. И пользуется значительным влиянием. Ее слово может развязать многие языки.
Затем следует навестить местного священника и показать ему официальный документ, на основании которого будет проходить расследование. Какой бы пи была репутация отца Ансельмо, тот, тем не менее, являлся представителем церкви. К тому же, хорошо знал Нероне. Впрочем, тут возникал один деликатный нюанс. Если он был, хотя и какое‑то время, духовником Нероне, то лишался права давать показания. Даже если грешник и освободил его от клятвы молчания, показания исповедника не принимались каноническим судом. Закон, конечно, поступал мудро, но, с другой стороны, оставляя лазейку для человека, который хотел что‑то скрыть. Так что у него, как адвоката дьявола, могли возникнуть проблемы с отцом Ансельмо.
Кто следующий? Возможно, доктор. Альдо Мейер, еврей и разочаровавшийся либерал. И тут не все просто. Он мог знать многое. Суд принял бы его показания, неверные и еретики могли свидетельствовать как за, так и против. Но, в отличие от католика, которому Мередит мог пригрозить, заставить доктора давать показания он не мог. И все зависело от доброй воли последнего.
Затем – Нина Сандуцци, любовница Джакомо Нероне и мать его ребенка. Из записей Баттисты и Солтарелло следовало, что она отказалась давать показания. И едва ли священнику‑иностранцу удастся добиться от псе большего. А если б и удалось, допрос не доставил бы ему удовольствия: пришлось бы вытаскивать на свет мельчайшие подробности их интимной жизни, тайны, которыми они делились друг с другом, причины разрыва, даже особенности самого полового акта. К тому же он плохо владел калабрийским диалектом, густо замешанным на греческих, финикийских, арабских и французских словах.
Блейз Мередит все еще размышлял, когда вошедший слуга объявил, что ленч подан и графиня ждет монсеньора внизу.
Ленч напоминал встречу благовоспитанных людей, случайно оказавшихся в чужой стране. Графиня выбирала темы, Николас Блэк наслаждался ролью городского космополита, а Блейз Мередит, отдохнувший и посвежевший, охотно делился своими незаурядными познаниями о книгах, музыке, политике Европы и церкви.
Когда принесли сыр и фрукты, графиня уже совсем освоилась. Она чувствовала, что в силах понять этого священника. Раньше, в Лондоне и Риме, ей часто приходилось сталкиваться с ему подобными. Воспитанными, скромными, все понимающими. Немного усилий, и он, встречая непонятное, будет обращаться к ней за разъяснением. Так что, если Ники будет держать себя в руках, все пойдет, как по писаному. Она так приободрилась, что решилась на вопросы:
– Простите мое невежество, монсеньор, но с чего вы обычно начинаете в таком деле?
Мередит чуть улыбнулся:
– Боюсь, жестких канонов тут нет. Надо опросить как можно больше людей, а затем собрать воедино, сравнить и обобщить полученные сведения. Потом, на суде епископа, свидетели будут давать показания под присягой. Естественно, о том, что они скажут, никто не узнает.
– И с кого вы намерены начать?
– Я рассчитываю на вашу помощь. Вы жили здесь долгое время. Вы тут госпожа. И ваше знание местных условий может сослужить мне добрую службу.
Николас Блэк бросил короткий, ироничный взгляд на графиню, но та лишь улыбалась:
– Я с радостью помогу вам, монсеньор, но не допустите ли вы ошибки, обратившись ко мне? Как вы и сказали, я – госпожа, к тому же англичанка. Я живу другой жизнью. Даже думаю не так, как эти люди. Мои мысли могут оказаться неверными. Так случалось уже не раз. Но я, конечно, хочу помочь. И вам, и епископу. Вы же знаете, он мой давний друг.
– Разумеется, – кивнул Мередит.
– Получив письмо от его светлости, – продолжала графиня, – я подумала, что вам следует встретиться с доктором и местным священником. Они знают о деревне куда больше моего. Я пригласила их обоих сегодня к обеду. Так что мы все сможем обменяться мнениями. И я буду чувствовать себя более уверенно, и вы сможете объективнее оценить ситуацию. Ники согласен со мной, не так ли, Ники?
– Разумеется, дорогая. Это другая страна. Совсем не такая, как Рим. Я уверен, что идея правильная. Как, по‑вашему, монсеньор?
– Я полагаюсь на мнение специалистов, – улыбнулся графине Мередит. – Я доставляю вам столько хлопот.
Графиня отодвинула стул.
– Днем я обычно не пью кофе. Он портит мне сиесту. Пьетро подаст кофе на террасу, а потом Ники покажет вам сад. Вы извините меня, монсеньор? Чтобы сохранить красоту, надо отдыхать днем…
Мужчины поднялись, провожая ее, а когда графиня ушла, Николас Блэк провел Мередита на террасу, где на столике, в тени большого зонта, стоял поднос с кофейником, чашечками, сахарницей и кувшинчиком сливок. Художник раскрыл золотой портсигар, предложил Мередиту сигарету:
– Закурите?
– Нет, благодарю вас. Заболев, я не могу позволить себе такую роскошь.
– Графиня сказала мне, что вы тяжело больны.
– Да, – кивнул Мередит. На вилле ему нравилось и сейчас не хотелось вспоминать о близкой смерти.
Подошел слуга, разлил кофе, они помолчали. Блэк курил, обдумывая следующий ход. Он не имел права на ошибку:
– Я надеюсь, вы позволите мне нарисовать вас, монсеньор. У вас интересное лицо и выразительные руки.
Мередит пожал плечами:
– Мистер Блэк, я думаю, вы без труда найдете пару десятков более достойных сюжетов, чем я.
– Скажем так, меня занимает контраст, – улыбнулся художник. – Римлянин – придворный среди провинциалов. Кроме того, я намерен нарисовать серию картин о расследовании жизни Джакомо Нероне. Они могут стать основой отличной выставки. Я назову ее «Приобщение к лику блаженных».
– До самого приобщения дело может и не дойти, – осторожно заметил Мередит. – А если и дойдет, то, возможно, через много лет.
– Для художника это и не важно. Для меня главное – люди, а тут может получиться галерея удивительных образов. Интересно, что вам удастся вытянуть из крестьян, монсеньор.
– Мне тоже, – честно признался Мередит.
– Но более всего меня занимают любовные дела Нероне. Я, честно говоря, не понимаю, как может идти речь о приобщении к святым человека, который соблазнил деревенскую девочку, обрюхатил ее, а затем бросил. Он прожил здесь достаточно долго, так что мог бы и жениться.
Мередит задумчиво кивнул:
– Тут возникают определенные проблемы объяснения как поступков, так и их мотивов. Но в принципе это не причина для того, чтобы не рассматривать дело Нероне в суде епископа. Классический пример – Августин из Гиппо. Он сожительствовал со многими женщинами, да и сам был незаконнорождённым. Однако, в конце концов, признан верным слугой господа.
– Но он и жил гораздо дольше Нероне.
– Ив этом вы совершенно правы. Тут и впрямь много загадок. Но я надеюсь, что, находясь здесь, я выясню все обстоятельства пребывания Нероне в Джимелли деи Монти. Но если исходить из классической теологии, нельзя игнорировать возможность внезапного и чудесного обращения грешника.
– Разумеется, если верить в чудеса, – сухо добавил художник.
– Тот, кто верит в Бога, обязательно верит в чудеса.
– Я в Бога не верю, – покачал головой Николас Блэк.
– Без Него мир не имеет смысла, – ответил Блейз Мередит. – И с Ним он достаточно жесток. Но… заставить человека верить невозможно. Так что давайте останемся при своих точках зрения, хорошо?
Но художник решил продолжить затронутую тему. Ему хотелось знать, кто же сидит перед ним в черной сутане.
– Я хотел бы верить. Но в католицизме столько профессионального тумана. Слишком много таинств.
– А как же без таинств, мой дорогой друг. Не будь их, отпала бы необходимость в вере.
– Но вы же не принимаете деяния Джакомо Нероне на веру, – возразил Блэк. – Вы же ведете официальное расследование.
– Тут речь идет о доказательствах, а не о вере.
Художник радостно хохотнул:
– Вам предстоит раскрыть немало тайн, монсеньор. Больше, чем вы себе представляете. А главное, ответить на вопрос, почему в Джимелло Миноре никто не хочет говорить о нем… даже графиня.
– Так она знала его? – оживился Мередит.
– Разумеется, знала. Сейчас она хочет, чтобы его сын начал работать у нее на вилле. Она была здесь, когда появился Нероне. И когда он умер. Как и все остальные. Никто из них не страдает потерей памяти. Но они ужасно скрытны. Впрочем, за обедом вы все увидите сами.
– А что в этом деле заинтересовало вас? – в вопросе слышалось легкое раздражение.
– Деревенская комедия. Вылившаяся в бенефис одного из участников. Занятно, знаете ли, вот и все. Я лишь сторонний наблюдатель. И поделился с вами своими мыслями… Если вы допили кофе, пойдемте в сад.
– Если вы не возражаете, я немного посижу здесь. А потом пойду прилягу.
– Как вам будет угодно. Я – художник. И не могу тратить попусту светлое время. Увидимся за обедом, монсеньор.
Мередит смотрел ему вслед, пока долговязый, худощавый художник не скрылся среди кустов. Ему приходилось встречать таких, как Блэк, даже в среде священнослужителей. Интересно, думал он, почему этот человек так зол на графиню, а она, тем не менее, не отказывает ему от дома. Да и графиня ушла от прямого ответа, когда он попросил ее о помощи, и пообещала вернуться к этому за обедом.

Доктор Альдо Мейер сидел на кухне и смотрел, как Нина Сандуцци чистит его ботинки, гладит рубашку и пиджак последнего приличного костюма. Он тоже думал о предстоящем обеде. После вечерней сцены с графиней доктор было решил, что никуда не пойдет, но, здраво поразмыслив, понял, что идти необходимо. Нельзя сдаться без боя графине и ее изворотливому кавалеру, Николасу Блэку.
К сожалению, Мейер никак не мог определиться, за что он собирался драться. За интересы Нины и Паоло Сандуцци, да. Но этого недостаточно, чтобы объяснить его стремление увидеться с английским священником и принять активное участие в дальнейшей судьбе Джакомо Нероне.
Он искал причину своих прошлых неудач и ориентиры, ради которых стоило жить дальше. И ему казалось, что Блейз Мередит поможет и с первым, и со вторым. Часть ответа могла содержаться в бумагах Джакомо Нероне, которые все еще лежали в ящике комода, ибо он не находил в себе мужества взглянуть на них.
Несколько раз Мейер брал сверток в руки и начинал развязывать ленту, но потом клал его назад, боясь той боли и стыда, которые мог испытать, читая написанное Нероне. Бумаги эти, словно письма отвергнутой любовницы, напомнили бы ему о тех днях, когда он не проявил себя мужчиной. Рано или поздно придется прочитать это, но он еще мог потянуть время.
Нина Сандуцци оторвалась от глаженья:
– Я все думала о Паоло. И решила, что ему следует начать работать у графини.
У Мейера даже отвисла челюсть:
– Что ты говоришь, женщина! Почему?
– Во‑первых, потому, что там будет Розетта, и я думаю, что общение с ней пойдет ему на пользу. Она становится женщиной и будет бороться за то, что хочет получить. К тому же. она будет рассказывать мне, что делается на вилле. Иначе, только она начнет работать, Паоло не останется ничего другого, как бездельничать да бродить по холмам… и художник сможет заманить его в свои сети.
– Но там будет и графиня! – напомнил Мейер. – Она тоже женщина. Старше Розетты и умнее ее.
– Я думала и об этом, – кивнула Нина. – Но там будет и священник. Он придет ко мне, как приходили другие, и я скажу ему, что происходит на вилле. Я попрошу его приглядеть за Паоло.
– Он может не поверить тебе.
– Если я скажу ему все остальное… о Джакомо… я думаю, он мне поверит.
Мейер изумленно уставился на нее:
– Вчера ты решила ничего ему не говорить. Что заставило тебя изменить решение? А твое обещание Джакомо?
– Мальчик гораздо важнее обещания. И, кроме того… вчера вечером я, как обычно, молилась Джакомо. Я не видела его, не слышала… у меня осталась лишь рубашка, которую он носил, когда его убили, с дырами от пуль вокруг сердца. Но теперь я знаю, что он этого хочет, и поэтому я все расскажу.
– Мне кажется, что умерев, люди не могут изменить своей точке зрения, – Мейер попытался обратить все в шутку, но лицо Нины осталось серьезным.
– Он ничего и не менял. Просто раньше время было неподходящее, а теперь пришла пора рассказать обо всем. Священник придет ко мне, когда будет готов к разговору. И узнает от меня обо всем.
Мейер пожал плечами:
– Что тут говорить, ты вольна делать все, что захочешь. Но прежде чем мальчик пойдет на виллу, я хотел бы поговорить с ним.
– Я собиралась прислать его к тебе. Ты прочитал бумаги Джакомо?
– Еще нет.
– Тебе не следует бояться, – с искренней нежностью сказала она. – В нем не было ненависти к тебе, даже в самом конце. Не будет он позорить тебя и теперь.
– Мне стыдно за себя, – коротко ответил Мейер и вышел в сад, где в полуденном зное стрекотали цикады, а пыль оседала на зеленые листья смоковниц.

ГЛАВА 9

Когда Мередит спустился к обеду, остальные гости уже собрались и пили херес в гостиной.
Контраст был разительный. Графиня, разряженная как для римского приема, Николас Блэк в элегантном черном смокинге. Мейер в поношенном костюме, лоснящемся от долгой носки. В чистой, свежевыглаженной старенькой рубашке, выцветшем старомодном галстуке. Держался доктор, однако, с достоинством, и его лицо не выражало ничего, кроме спокойствия. Мередит сразу подошел к нему:
– Рад познакомиться с моим лечащим врачом. Чувствуется, что я попал в хорошие руки.
– Не спешите судить, монсеньор, – не без юмора ответил Мейер. – У меня плохая репутация.
Тут графиня вытащила из угла отца Ансельмо и представила его коллеге из Рима.
Отцу Ансельмо уже перевалило за шестьдесят. Роста он был небольшого, лицо иссекли морщины, седые волосы падали на жесткий воротник, на плечах сутаны белела перхоть, на груди виднелись пятна от вина и соуса. Руки его скрючил артрит, и они находились в непрерывном движении. Мередита он приветствовал на итальянском, но говорил с сильным акцентом:
– Я рад видеть вас, монсеньор. Посланцы Рима у нас не частые гости. Ехать далеко, да и удобств тут никаких.
Мередит улыбнулся и попытался отшутиться, но старику явно хотелось выговориться:
– В этом беда нашего края. Ватикан даже не знает, что тут происходит. У них больше денег, чем можно себе представить, но нам не достается ни гроша. Помнится, когда я был в Риме…
Он говорил бы и говорил, если б по знаку графини слуга не принес ему бокал хереса и не увел от гостя. Мередит огорчился. Он вообще не любил болтливых стариков в сутане, и перспектива длительного общения с одним из них не сулила особой радости. Но тут же вспомнил проповедь Аурелио, епископа Валенты, и ему сразу стало стыдно. Поэтому он подошел к старику, дружески улыбнулся:
– Его светлость, епископ Валенты, шлет вам наилучшие пожелания и выражает надежду, что я не буду для вас слишком большой обузой. Но, боюсь, что по многим вопросам мне придется консультироваться с вами.
Отец Ансельмо отхлебнул хереса, покачал головой и проворчал:
– Его светлость шлет наилучшие пожелания! Как мило! Я для него – назойливый комар, и он хотел бы избавиться от меня. Но епископ не может сделать этого без судебного процесса. Другого‑то пути нет. Мы оба отлично понимаем друг друга.
Как многие интеллигентные люди, Мередит не умел противостоять наглости других, не мог сам резко осадить наглеца.
– Я – гость, так что ваши взаимоотношения меня не касаются, – ответил он, стараясь загасить вспыхнувший было костер. – Я думаю, они не помешают нам поладить друг с другом.
И повернулся к Анне‑Луизе де Санктис, которая увлекла его в другой конец гостиной.
Альдо Мейер не упустил из виду эту короткую стычку и отнес ее исход в актив Мередита. Хорошо воспитанный человек, благоразумный, рассудительный. И, скорее всего, с добрым сердцем.
Заметил стычку и Николас Блэк, улыбнулся графине, которая в ответ чуть изогнула бровь, как бы говоря: все идет по плану. А в силу того, что их интересы совпадала он даже забыл о ненависти к ней, решив оказывать Анне‑Луизе всяческое содействие. И пока Мередит о чем‑то беседовал с хозяйкой, а отец Ансельмо поглядывал на них, не забывая прикладываться к хересу, художник подошел к Мейеру.
– Ну, дорогой доктор, что вы думаете о нашем адвокате дьявола?
– Мне его жаль. Смерть уже отметила его. Должно быть, его и сейчас мучают боли.
По телу художника непроизвольно пробежала дрожь, будто перед ним открылся зев могилы.
– Давайте не говорить о смерти за обеденным столом, мой дорогой друг. Я вот думаю совсем о другом. Какой у него метод работы? Мягкий, вкрадчивый или?…
Вопрос повис в воздухе, но Мейер не поддержал художника:
– А какое нам до этого дело, вам и мне?
– Действительно, какое? – подозрительно быстро согласился художник и замолчал.
А Мейер потягивал херес и наблюдал за лицом Мередита, беседующего с графиней. Отметил прозрачность кожи, глубокие морщины возле уголков рта, утомленные глаза, которым редко удавалось закрыться во сне. Мужчины по‑разному реагируют на боль и страх. Этот, похоже, храбро переносил и то и другое, но с приближением смерти все могло перемениться.
Несколько минут спустя раскрылись двери столовой, и гостей пригласили на обед. Графиня заняла место во главе стола Мередит – по ее правую руку, Мейер – по левую. Отец Ансельмо и Николас Блэк оказались напротив друг друга. Прежде чем они сели, Анна‑Луиза повернулась к Мередиту:
– Вы прочитаете нам молитву, монсеньор?
Художник, опустив голову, слушал латинские слова и посмеивался про себя. Ну и актриса эта женщина! Ничего не упустит! Так увлекли его мысли о графине, что он даже перекрестился после молитвы, а потом пять минут все поглядывал на Мередита, гадая, заметил ли тот невольное движение его руки. Убежденного атеиста священник оставил бы на милость Господа. Но колеблющемуся католику поспешил бы на помощь, что могло помешать осуществлению его планов относительно Паоло Сандуцци.
Словно подслушав его мысли, графиня заговорила о мальчике:
– А что с Паоло, доктор? – спросила она Мейера. – Он будет работать у меня?
– Думаю, что да, – осторожно ответил тот. – Его мать собиралась завтра зайти к вам.
– Вот и хорошо, – графиня повернулась к Мередиту. – Возможно, вас это заинтересует, монсеньор. Паоло Сандуцци, как вы уже догадались, сын Джакомо Нероне. Его крестили фамилией матери. Мы с доктором решили, что ему пора начинать работать. Я предложила ему место помощника садовника.
– Дельная мысль, – чуть улыбнулся Мередит. – А на что живет его мать?
– Она работает у меня, – подал голос доктор.
– О!..
– Какая она была красавица! – отец Ансельмо говорил, набив рот рыбой. – Сейчас‑то она располнела. А я помню, как она принимала первое причастие. Очаровательное создание!
Он запил рыбу глотком вина и вытер рот скомканной салфеткой. Но его ни о чем не спросили и священник вновь склонился над тарелкой. Мередит повернулся к Мейеру:
– Как я понимаю, вы знали Джакомо Нероне, доктор?
– Да, я его знал, – откровенно ответил Мейер. – Собственно, я был первым, кто увидел его, после Нины Сандуцци. Она позвала меня, чтобы я вынул пулю из его плеча.
– Должно быть, она доверяла вам, доктор, – ввернул Николас Блэк.
Мейер пожал плечами:
– Ас чего бы и нет? Я был политический ссыльный. И не сотрудничал с местными властями.
Художник улыбнулся, предвкушая следующий вопрос, но Мередит спутал ему карты:
– Вам, наверное, известно, доктор, что при рассмотрении дела о приобщении к лику блаженных принимаются показания некатоликов, при условии, что они даны добровольно. Я хотел бы поговорить с вами об этом в любое, удобное вам время.
– Когда вам будет угодно, монсеньор, – ответил Мейер.
И с облегчением подумал, что проницательности Мередиту не занимать. Так что графине едва ли удастся приручить его.
Анна‑Луиза де Санктис прервала затянувшееся молчание:
– Вам может помочь и отец Ансельмо, монсеньор. В деревне он знает всех и вся. И был знаком с Нероне, не так ли, отец?
Ансельмо положил вилку на стол, вновь промыл рот вином. Язык его уже начал заплетаться:
– Я никогда не был о нем высокого мнения. Он во все вмешивался. Кто‑то мог и подумать, что он сам священник. Бывало, стучал ко мне в дверь, если у кого‑то болел живот. Хотел, чтобы я немедленно шел причащать его. Однажды ночью из‑за него меня чуть не застрелили немцы. После этого я не выходил из дому с наступлением комендантского часа.
– Я забыл, – кивнул Мередит. – Ну, разумеется, здесь же были немцы. Они, должно быть, доставляли немало хлопот.
– Они захватили виллу, – пояснила графиня. – Практически посадили меня под арест. Это было ужасно. Я никогда так не боялась, как в те дни.
Николас Блэк промакнул тонкие губы, улыбаясь за салфеткой. Перед его мысленным взором возникла графиня, прогуливающая по саду под руки с победителем, светловолосым капитаном, предающаяся с ним любовным утехам за задернутым пологом большой кровати, в то время, как крестьяне в окрестных деревнях умирали от голода. Домашний арест? Похоже, графиня ошиблась с термином. Немного терпения, и он узнает всю историю Анны‑Луизы де Санктис.
Тем временем Блейз Мередит продолжал:
– Из свидетельских показаний следует, что Джакомо Нероне вел переговоры с оккупационными войсками от имени крестьян. Что вы можете об этом сказать?
– Я думаю, это преувеличение. В основном переговоры велись через меня. Когда отношения ухудшались, слуги говорили мне об этом, а я шла к командиру гарнизона… Отношения v нас были сугубо деловые. Обычно он соглашался с моими просьбами. Нероне, возможно, преувеличивал свое влияние на немцев, чтобы не потерять уважения крестьян.
Слуги начали убирать грязные тарелки. Мередит не спешил задать следующий вопрос, поэтому Николас Блэк счел возможным заполнить паузу:
– Кто‑нибудь знает наверняка, кто этот человек и откуда он пришел?
Анна‑Луиза давала указания слугам. Мейер промолчал. Отец Ансельмо осушал очередной бокал вина. Так что отвечать пришлось Мередиту:
– Его личность не установлена. Поначалу его принимали за итальянца. Потом, похоже, у многих создалось впечатление, что он – дезертир из армии союзников, англичанин или канадец.
– Интересно, – насупился художник. – На итальянском фронте было несколько тысяч дезертиров.
– Да, необходимо учитывать и эту возможность, – кивнул Мередит. Я думаю, мне удастся узнать что‑то более определенное.
– Если он – дезертир, то не может быть святым, не так ли?
– Почему же? – изумился Мередит.
Художник картинно всплеснул руками:
– Я, конечно, не теолог, но каждый солдат принимает присягу! Нарушение клятвы – грех, не так ли?
– Для неверующего у вас чисто христианская логика, – добродушно ответил Мередит.
За столом засмеялись, Блэк покраснел:
– Это логичное заключение.
– Несомненно. Но могут возникнуть особые условия. Человек не может совершать грех, прикрываясь данной им клятвой. Если присяга потребовала от него чего‑то греховного, он был обязан нарушить ее.
– Как вы будете устанавливать подлинность тех или иных сведений? И мотивы?
– Мы должны полагаться на показания людей, лично знавших его. Суд установит их подлинность, – Мередит улыбнулся. – Это длительный процесс.
– В этом‑то и беда римлян, – внезапно заговорил отец Ансельмо. – Вы не видите очевидного, даже если вам все подсовывают под нос, – он едва шевелил языком, выпив слишком много вина. – Послушав вас, можно подумать, что никто ничего не знает. Как бы не так. Мы все знаем, кем он был. Я знаю. Доктор знает. Гра…
– Он пьян, – прервала священника Анна‑Луиза. – Извините, монсеньор, но его надо немедленно отправить домой.
– Он – старик, – добавил Мейер. – У него больная печень, и ему требуется совсем немного вина, чтобы опьянеть. Я отведу его домой.
Старик оглядел стол, ловя уходящую мысль. Но попытка не удалась, его седая голова упала на грудь.
– Пьетро вам поможет, – бросила графиня.
– Я тоже, – добавил Николас Блэк.
Мередит отодвинул стул и встал.
– Он, как и я, священник. Я отведу его домой, вместе с доктором.
– Возьмите мою машину, – предложила Анна‑Луиза де Санктис.
– Ему лучше пройтись, – возразил Альдо Мейер, – Свежий воздух отрезвит его. Идти недалеко. Помогите мне, монсеньор.
Вдвоем они подхватили священника под руки, подняли на ноги и вывели из дома на посыпанную гравием подъездную дорожку.
Николас Блэк и графиня остались за столом. Первым подал голос художник:
– Тонкая работа, дорогая, очень тонкая, не так ли?
– Идите к черту! – И графиня выпорхнула из‑за стола, предоставив ему право улыбаться самому себе.
Когда они шли по дороге, а отец Ансельмо бессильно висел на плечах провожатых, Мередит с изумлением отметил, что старик почти ничего не весит. В гостиной и за обеденным столом тот скорее производил впечатление человека грузного. Теперь же было видно, какой он хрупкий, тощий, за исключением толстого живота.
Отвращение к пьяному священнику, которое поначалу испытывал Мередит, скоро сменилось состраданием. Так вот что случается с людьми, открывшими ужас жизни. Вот в кого превращаются они, когда возраст подтачивает тело и душа сгибается под тяжестью времени и воспоминаний. Кто мог любить такую развалину? Кого волновало, жив он или умер, какая судьба в вечности уготована его душе, да и осталась ли вообще душа после стольких бесцельно растраченных лет? Похоже, Мейера волновало… Этот семит с подмоченной репутацией, должен понимать, что происходит с мужчиной, когда отказывает печень и подводит простата, когда из‑за артрита трудно держать ложку в руке. Мередит с тревогой подумал, что в этом мире возможна более суровая смерть, более мучительный путь к господу Богу, чем его собственный.
Он все еще размышлял над этим, когда они подошли к дому священника. Осторожно привалили отца Ансельмо к стене, и Мейер громко постучал в дверь. Несколько секунд спустя послышались шаркающие шаги, на пороге появилась толстая старуха в бесформенной черной ночной сорочке, с засаленным ночным колпаком на спутанных волосах. Сонно уставилась она на них:
– В чем дело? Поспать не дадут. Если вам нужен священник, его нет. Oн…
– Он пьян, – прервал ее Мейер. – Мы привели его домой. Его надо уложить в постель, Роза.
Она сердито фыркнула:
– Я знала, что такое и будет! Я предупреждала. Ну почему они не оставят его в покое? Поздно ему общаться с господами. Он же старик – большой ребенок, который не знает, как обслужить себя. – Она взяла Ансельмо за руку и попыталась увести в дом. – Пошли, сумасшедший ты мой. Роза уложит тебя в кровать и присмотрит за то…
Тут ноги старика подогнулись, и он не упал лишь потому, что Мейер успел поддержать его.
– Помогите, монсеньор, – обратился он к Мередиту. – Придется нам уложить его в постель.
Они подняли отца Ансельмо за ноги и плечи, внесли в дом по скрипучей лестнице – на второй этаж. Роза со свечой в руке шла впереди, показывая дорогу. Пахло плесенью, гнилью, как в мышиной норе. В спальне стояла большая кровать, застеленная грязными покрывалами. На одной половине до их прихода, видимо, спала Роза, вторая оставалась нетронутой. Старика поднесли к кровати и уложили на нее. Мейер начал расстегивать ворот* ник, но старуха оттеснила его:
– Оставь! Ради Бога, оставь! Сегодня ты и так принес немало вреда. Я присмотрю за ним. Мне не впервой.
После короткого колебания доктор пожал плечами и вышел из комнаты. Мередит последовал за ним и, выйдя на улицу, полной грудью вдохнул свежего воздуха.
Мейер раскуривал сигару.
– Вы шокированы, монсеньор?
– Мне жаль его, – ответил Мередит. – Искренне жаль.
Доктор пожал плечами:
– Половина вины лежит на церкви, мой друг. Она послала бедолагу Ансельмо в самую глушь, полуобразованного, без средств к существованию, без уверенности в будущем, ожидая от него дисциплины. Он – обычный крестьянин, да еще не слишком умный. Ему чертовски повезло с такой женщиной, как Роза Бензони, которая держит его под каблуком и стирает ему носки.
– Я знаю, – рассеянно ответил Мередит. – Это и тронуло меня более всего. Она ему как жена. Она… она любит его.
– Вас это удивляет, монсеньор?
– Мне просто стыдно… – Он покачал головой, как бы отгоняя привидившегося комара. – Я провел всю жизнь в служении церкви и теперь думаю… думаю, что потратил ее зря.
– Подобные мысли преследуют и меня, – вздохнул Альдо Мейер. – Пойдемте ко мне, я угощу вас кофе.

В плохо освещенной, небольшой комнате в доме Мейера, среди деревенской мебели и рядов медных тарелок, надраенных Ниной Сандуцци, Мередит чувствовал себя так же легко и покойно, как и в доме Аурелио, епископа Валенты. Причем на этот раз ему удалось освоиться гораздо быстрее и без особых переживаний. Теперь он знал, сколь необходима ему дружба, и был готов пройти даже больше, чем свою половину пути. Когда Мейер поставил чашки, насыпал кофе, нарезал хлеб и сыр, Мередит спросил:
– В чем смысл сегодняшнего званого обеда? Все явно следовало одной цели, но я не понял, какой именно.
– Это длинная история, – ответил Мейер. – И потребуется время, чтобы все объяснить. Обед – идея графини. Она хотела показать, с кем вам придется иметь дело, убедить вас, что лучше обращаться за советами к ней, а не к двум деревенским остолопам, вроде отца Ансельмо и меня.
– Но мне показалось, она боится чего‑то, что может быть сказано вслух.
– И это тоже, – кивнул Мейер. – Мы все боимся, и уже давно.
– Меня? – изумился Мередит.
– Себя, – поправил его Мейер. – Все мы, так или иначе, приняли участие в судьбе и смерти Джакомо Нероне. И ни один из нас не может теперь ходить с высоко поднятой головой.
– В том числе и англичанин… художник?
– Он появился позже. Странный тип… да еще увлекся Паоло Сандуцци. Он хочет соблазнить мальчика и заручился в этом поддержкой графини.
Мередит на мгновение лишился дара речи.
– Но это чудовищно!
– Человечно, – возразил Мейер. – В случае с девочкой, более естественно, но суть‑то та же.
– Но графиня сказала, вы сами добились, чтобы мальчик начал работать на вилле.
– Она солгала. Она привыкла лгать. Поэтому помочь ей нелегко.
Мейер поставил кофейник на стол, разлил кофе по глиняным чашкам. Сел напротив Мередита, который не сводил с него глаз.
– Вы очень откровенны, доктор… почему?
– В жизни я кое‑чему научился, хотя, возможно, и слишком поздно, – твердо ответил Мейер. – Нельзя зарыть правду так глубоко, чтобы она не выбралась на поверхность. Мы пытались похоронить правду о Джакомо Нероне, а теперь она обвилась вокруг наших ног. Рано или поздно вы все узнаете, и, с моей точки зрения, тянуть тут не стоит. Тогда вы вернетесь в Рим и оставите нас в покое.
– Означают ли ваши слова, что вы готовы дать показания?
– Да.
– И это ваш единственный мотив – утверждение истины?
Мейер поднял голову и, возможно, впервые увидел инквизитора, жившего под кожей Блейза Мередита.
– Разве мои мотивы имеют значение? – спросил он.
– Мотив может затенять истину, особенно, когда речь идет о человеческой душе.
Мейер медленно кивнул, понимая, что имеет в виду собеседник. И заговорил после короткой паузы:
– Жизнь мне не удалась. Не могу сказать, почему. Я приложил руку к смерти Джакомо Нероне. И в этом допустил ошибку. Но я не верю, что неправильно оценил его во всем остальном. Я хотел бы поговорить с вами об этом. Узнать мнение нового человека. Иначе я закончу дни, как отец Ансельмо, циррозом печени, потому что боюсь ночных кошмаров… Опасаюсь и вас, впрочем, как остальные. Не поверив вам, я не смогу с вами говорить.
В глазах Мередита блеснула веселая искорка:
– А почему вы решили, что можете довериться мне, доктор?
– Сегодня вам хватило мужества признать, что вы стыдились себя, – ответил Мейер. – Такое случается нечасто, как в церкви, так и вне ее… А теперь выпейте кофе, и мы побеседуем, прежде чем я отправлю вас спать.
Но беседы не получилось. Мередит подавился первым же глотком. Ему скрутило живот, и Мейер вывел священника в сад. Гостя вырвало желчью и кровью. Когда приступ прошел, доктор уложил несчастного на кровать и начал пальпировать живот, прощупывая границы смертоносной опухоли.
– Такое случается с вами часто, монсеньор?
– В последнее время все чаще, – ответил Мередит, кривясь от боли. – Особенно плохо по ночам.
– Сколько вам дали времени?
– Шесть месяцев, возможно, меньше.
– Половину, – жестко заявил Мейер. – Три месяца – максимум того, на что вы можете рассчитывать.
– Так мало?
Мейер кивнул:
– По всем статьям вас необходимо направить в больницу.
– Я хочу как можно дольше оставаться на ногах.
– Конечно, я сделаю все, что в моих силах, – в голосе доктора слышалось восхищение. – Но с такими приступами потребуется чудо, чтобы сохранить вам работоспособность.
– Этого и хотел от меня епископ – чтобы я попросил о чуде, – Мередит хотел улыбнуться, показав, что это шутка, но Мейер, как терьер, ухватился за последнюю фразу:
– Повторите, что вы сказали!
– Епископ хотел, чтобы я попросил о знамении, прямом доказательстве святости Джакомо Нероне. Некоторые из зафиксированных исцелений могли быть чудесами, но я сомневаюсь, что мы сможем доказать это юридически… Мой же случай стал бы неопровержимым доказательством.
– А вы, монсеньор? Что вы ответили епископу?
– У меня не хватило смелости согласиться с ним.
– То есть вы скорее будете переносить боль, которая станет еще сильнее?
Мередит кивнул.
– Вы так боитесь Бога, мой друг?
– Я не уверен, чего боюсь… Это… меня словно просят прыгнуть через затянутый бумагой обруч, за которым будет то ли абсолютная тьма, то ли ослепляющее спасение. И единственный способ узнать, что за обручем – прыгнуть. Я… мне не хватает смелости решиться на это. Вам кажется это странным, доктор?
– Странным… – задумчиво протянул Мейер. – Странным в том смысле, что я слышу это от священника. Но я понимаю, что вы хотите сказать.
Он думал о бумагах Джакомо Нероне, лежащих нетронутыми в ящике комода. И о страхе, который охватывал его, когда он протягивал руку, чтобы открыть ящик.
Но Мередит не стал спрашивать объяснений. Закрыл глаза и откинулся на подушку, бледный и измученный. Мейер дал ему поспать до полуночи, затем разбудил, проводил до виллы и велел привратнику отвести монсеньора в его комнату.

Не спал в полночь и Николас Блэк. Он сидел на кровати, курил, не отрывая глаз от своей картины, стоящей на мольберте на фоне затянутых портьер. Художник долго выбирал место, где поставить мольберт, но зато теперь свет падал на полотно так, как он этого хотел, и худенькая светлокожая фигурка мальчика, – Паоло Сандуцци, – казалось, рвалась с темного дерева. Алые губы улыбались мужчине, который их нарисовал, блестящие глаза всматривались вдаль, словно хотели узнать будущее.
Созерцая плод своих трудов, Николас Блэк испытывал ту же удовлетворенность, что и Нарцисс, склонившийся над гладью пруда. Но явная удача с портретом мальчика не могла заслонить незавидности его положения: у него были лишь картины, в то время как у других – сыновья, которых они любили, воспитывали, готовили к самостоятельной жизни. Неужели не будет конца постоянному бегству, панической алчности, униженности поражения?
Когда‑нибудь, с чьей‑то помощью, должен же он примириться с жизнью. Другие распутники женились на девственницах, которые воспитывали им детей и согревали шлепанцы, в то время как они могли спокойно каяться в грехах. Скоро, скоро и он должен прибиться к собственной гавани, успеть до того, как задуют холодные зимние ветры и опавшие листья покроют садовые дорожки.
Потом Блэк вспомнил разговор за обеденным столом, и в нем вновь затеплилась надежда. Завтра, сказал Мейер, мальчик должен прийти на виллу. Его мать переговорит с Анной‑Луизой де Санктис, и он начнет работать помощником садовников. Несведущий крестьянин, тянущийся к знати, слуга, который может стать сыном. Тактичность, доброта, а при необходимости и твердость позволят с самого начала определить их отношения. Николас Блэк отлично видел, что мальчика влечет к нему так же, как и его – к мальчику, но кому‑либо еще знать об этом не следовало. Паоло с самого начала надобно объяснить, сколь важна внешняя сдержанность, что любые попытки использовать слабости его господина приведут к полной неудаче. Тем не менее Блэк полагал, что ему удастся добиться желаемого.
Волновался Блэк и потому, что не мог понять мотивов графини, побуждающих ее стать его союзницей. С одним, впрочем, все было ясно. Она хотела, чтобы художник помог ей в борьбе со священником. Но его более занимали другие мотивы Анны‑Луизы: мир брошенных любовников – это джунгли, где идет непрерывная борьба. И нет жалости в отчаянном бегстве от одиночества. Тут побеждает сильнейший, срывается тонкая оболочка цивилизации, бал правят плотские желания и интриги.
Николас Блэк прожил в этих джунглях достаточно долго, чтобы утерять последние иллюзии. Если Анна де Санктис помогала ему, значит того требовали ее собственные интересы. Но какие? Может быть, страсть? Каждый сезон появлялись все новые богатые вдовушки, желающие снять сливки с подрастающего поколения. Вдовушки платили, юноши исправно исполняли требуемое от них, а затем возвращались к своим девушкам, женились и жили на полученные ранее деньги. Но графиня не стала бы превращать себя в посмешище для всей деревни. До Капри рукой подать. Рим не за тридевять земель. Деньги у графини водились, так что она могла развлекаться там, где хотела.
Значит, причина иная. Ее страх перед монсеньором Мередитом ясно указывал: между ней и Джакомо Нероне что‑то произошло. Что именно? Уж не заревновала ли она, когда Нероне предпочел простую крестьянку хозяйке виллы?
Ревность может принимать странные формы. Паоло Сандуцци служил живым примером того, что графиня не состоялась и как женщина, и как любовница. Соблазнить его, увести от матери – означало месть отцу и… оскорбление Николаса Блэка.
Художник вспыхнул от злости и откинулся на подушку, глядя на портрет Паоло Сандуцци, презирая женщину, приютившую его под своей крышей и обещавшую финансировать его следующую выставку.
Анна‑Луиза де Санктис лежала в мраморной ванне, наполненной горячей водой. Ее расслабляющее действие вкупе с принятой ранее таблеткой снотворного в скором времени должны были принести блаженное забытье.
Эта узкая комната, с хрустальными флаконами и запотевшим зеркалом, являлась тем чревом, из которого она рождалась заново каждое утро, где ежевечерне находила прибежище от гнетущего одиночества. В горячей воде, меж теплых мраморных стен, она словно парила, замкнувшись в себе, довольная собой, отрешившись от внешнего мира, растворяясь в иллюзии вечности.
Но иллюзия эта с каждым вечером становилась все призрачнее. А утреннее пробуждение – все более горьким. Чужие руки лезли в ее личную жизнь, и она знала, что на этот раз ей предстоит настоящая борьба.
Мейер был первым из ее врагов: неудачник с написанным на лице разочарованием в жизни, с обтрепанными манжетами, мелкий реформатор, жалкий философ, человек, который все знал, но ничего не делал, не принимающий чужих иллюзий, потому что своих у него не было. Однажды она заключила с ним союз против Джакомо Нероне, но теперь доктор защищал Нину Сандуцци, родившую Нероне сына. Мейер отказал ей даже в сострадании, одной жесткой фразой показав ей, что себя обмануть не удастся.
Она хотела ребенка. То была чистая правда. Она хотела Паоло Сандуцци. Но для себя. Он был сыном Нероне. Плотью от его плоти. Костью от его кости. Она подарила бы ему свою любовь… и деньги. Любовь, которую Нероне швырнул ей в лицо. Деньги, чтобы вырвать его из ужасающей нищеты, на которую обрек мальчика его отец. Но Мейер встал на ее пути. Мейер, Нина Сандуцци и даже священник из Рима.
Она долго жила в Италии и понимала, сколь ловко манипулирует церковь югом страны. Хитростью ее руководители могли потягаться с Макиавелли и без малейшего колебания привлекали светскую власть для утверждения десяти заповедей. Как союзник Мередит мог бы многим ей помочь. Как противник становился непобедимым.
Следующие ее мысли касались Николаса Блэка. Верность художника вызывала у нее немалые сомнения. Она, конечно, видела, как расчетливо ведет он игру, целью которой был мальчик. Но и ее обещание помочь Блэку строились на голом расчете.
Она даст художнику время обработать Паоло, искусить его предложение дружбы и жизни в Риме. Мальчик откликнется быстро, в нем уже начинает проявляться юношеское нетерпение. Их связь из маленького скандала перерастет в большой. Встанет вопрос о лишении Нины Сандуцци материнских прав. А тогда… вот тогда на сцену выйдет графиня, госпожа, защитница интересов тех, кто проживает на ее землях. Она предложит отгородить мальчика от дурного влияния, дать ему образование.
Даже церковь оценит плюсы такого решения. Тем более, если дело пойдет к признанию Джакомо Нероне святым. И графиня еще пройдет с Паоло Сандуцци по Виа Венето, гордая и удовлетворенная, словно Нероне зачал своего сына в ее бесплодном теле.
Анна‑Луиза поднялась из ванны, вытерлась насухо, надушилась, надела ночную рубашку, легла в кровать. И перед тем, как провалиться в глубокий сон, ей пригрезился темноволосый, улыбающийся юноша, рука которого крепко сжимала ее руку. А потом из юноши он превратился в мужчину, из сына – в страстного любовника…

ГЛАВА 10

Ранним утром следующего дня, пока Нина Сандуцци подметала пол и вытирала пыль в доме, Альдо Мейер сидел под смоковницей и беседовал с Паоло.
Разговор шел трудно. Мальчик замкнулся в себе, и первые попытки Мейера завоевать его доверие ни к чему не привели. Паоло сидел, уставившись в стол, отвечал односложно. Мейер же подавлял закипающую в нем злость, сохраняя дружелюбный тон:
– Твоя мать говорила с тобой насчет работы у графини?
– Да.
– Ты знаешь, что Розетта тоже будет на вилле?
– Да.
– И что ты об этом думаешь?
– Полагаю, это хорошо.
– Ты хочешь работать там или нет?
– Мне все равно.
– Графиня неплохо платит. Ты сможешь помогать матери, оставляя себе часть денег.
– Да, я знаю.
– Это означает, что ты становишься мужчиной, Паоло.
Мальчик пожал плечами. Мейер глотнул кофе, закурил. Он переходил к самому важному и не имел право на ошибку.
– Становление мужчины – ответственный период. Обычно отец должен наставить сына на путь истинный. У тебя нет отца, поэтому… я был бы рад помочь тебе.
Тут Паоло поднял голову и посмотрел в глаза Мейеру. Во взгляде чувствовался вызов и даже враждебность:
– А какое вам до этого дело?
– Попытаюсь объяснить тебе, – вздохнул Мейер. – Если мои объяснения тебя не устроят, можешь задать любой вопрос, и я постараюсь ответить. Прежде всего, у меня никогда не было сына. А я хотел бы его иметь. Ты мог бы быть моим сыном, потому что одно время я любил твою мать. Я и сейчас отношусь к ней с огромным уважением. Однако она предпочла мне твоего отца, тут уж ничего не поделаешь. Я знал твоего отца. Сначала мы были друзьями, потом… стали врагами. Я приложил руку к его смерти. Теперь сожалею об этом. Если я смогу помочь тебе, то в какой‑то мере искуплю свою вину.
– Мне не нужна ваша помощь! – грубо ответил мальчик.
– Нам всем нужна помощь, – спокойно возразил Мейер. – И тебе тоже, потому что ты связался с англичанином и не очень‑то знаешь, как тебе поступить.
Паоло Сандуцци промолчал, вновь разглядывая скатерть, и Мейер продолжил:
– Вот что я хочу объяснить тебе, Паоло. Ты знаешь, чем мужчины отличаются от женщин. Ты знаешь, как они целуются и обнимаются, что происходит, когда они предаются любовным утехам. Ты знаешь, что бывает, когда смотришь на девушку, у которой наливается грудь и появляется женская походка. Но ты не понимаешь, почему чувства, которые ты испытываешь к Розетте, возникают и от прикосновений англичанина.
Мальчик резко поднял голову:
– Между мной и англичанином ничего не было! Он не прикасался ко мне!
– Хорошо! – кивнул Мейер. – Тогда тебе нечего стыдиться. И все же ты должен знать: когда просыпается мужское сердце и тело, их можно согнуть и в ту и другую сторону, как ветер гнет молодой побег. Проходит время, побег растет и крепнет, превращаясь в дерево. И какую форму он принял в самом начале, таким он и останется. Для мужчины естественно является влечение к женщине. Вот почему тебе нельзя общаться с художником.
– Поэтому вы и посылаете меня работать на виллу? Он же будет там все время. Он путает меня. Из‑за него мне даже кажется, что я не знаю, чего хочу.
– А что ты хочешь, его или Розетту?
– Я хочу уехать из Джимелло! – воскликнул Паоло. – Хочу жить в другом месте, где люди ничего не знали бы обо мне, моей матери и отце. Вы думаете, приятно слышать, когда тебя называют ублюдком святого или сыном шлюхи? Вот почему я хочу остаться с англичанином. Он может многое для меня сделать. Увезти в Рим, помочь…
– В Риме тебе дадут еще более грязное прозвище, и избавиться от него ты уже не сможешь до конца дней! Послушай, мальчик… – в голосе Мейера слышались просительные нотки. – Постарайся понять, что я пытаюсь сказать тебе. Твоя мать – хорошая женщина. Она в десять раз лучше тех, кто обзывает ее шлюхой. Что бы ни делала твоя мать, она делала это из любви, а шлюха продает себя за деньги. Твой отец был великим человеком…
– Так почему же он не женился на моей матери и не дал мне свою фамилию? Он стыдился ее? Или нас?
– А ты когда‑нибудь спрашивал об этом мать?
– Лет… как я мог?
– Тогда я думаю, мы должны спросить ее сейчас, – а тут же крикнул: – Нина! Пожалуйста, подойди к нам.
Нина Сандуцци вышла из дому, мальчик наблюдал за ней испуганными глазами.
– Присядь, Нина.
Она села между ними, переводя взгляд с одного на другого.
– Мальчик задал вопрос, Нина. Я думаю, он имеет право услышать ответ. Дать его можешь только ты. Он хочет знать, почему его отец не женился на тебе.
– Если я скажу, ты поверишь мне, сынок?
Мальчик посмотрел на нее, встревоженный, испуганный, затем коротко кивнул. Нина Сандуцци помедлила, собираясь с силой, подбирая слова, а затем ровным голосом ответила ему.

В то прекрасное весеннее утро Блейз Мередит тоже проснулся рано. После вчерашнего приступа в доме доктора он спал лучше, чем обычно, и когда слуга принес кофе и раздвинул портьеры, священник решил, что пора вставать и приниматься за работу.
Он выпил кофе, поел хлеба с соленым деревенским маслом, принял ванну, побрился и сошел вниз, чтобы прочитать молитву на солнышке. Ему хотелось скорее приступать к опросу свидетелей. Прогноз Мейера отдавался в висках, как набат. Мередит не мог тратить попусту ни минуты. К счастью, графиня и Блэк еще спали, так что он мог сэкономить добрый час, который ушел бы на утренние приветствия и бесцельные разговоры за завтраком.
Он еще молился, когда услышал шаги, и поднял голову. Женщина и мальчик направлялись к дому. Женщина – в черном платье и с повязанным на голове платком. Мальчик – в полосатой рубашке и залатанных брюках.
Ребенок шагал нерешительно, оглядываясь вокруг, словно потрясенный великолепием виллы в сравнении с убогостью деревни. Женщина шла гордо, с поднятой головой, глядя прямо перед собой. Священнику бросились в глаза классические черты ее лица, округлившегося с возрастом, но сохранившего былую красоту.
Должно быть, это Нина Сандуцци, решил он. А мальчик – сын Джакомо Нероне, вокруг которого, по словам Мейера, плели интриги графиня и Николас Блэк.
Графиня примет их нескоро, подумал Мередит. Движимый внезапным порывом, он отложил требник и обратился к женщине:
– Синьора Сандуцци!
Женщина и мальчик остановились, повернулись к нему.
– Вас не затруднит подойти ко мне?
Они переглянулись, затем женщина сошла с дорожки на траву и стала приближаться. Мальчик следовал за ней в паре шагов. Мередит поднялся с колен:
– Я – монсеньор Мередит, из Рима.
– Я знаю, – спокойно ответила женщина. – Вы приехали вчера. Это мой сын, Паоло.
– Рад познакомиться с тобой, Паоло.
Мередит протянул руку и, после толчка матери, мальчик вяло пожал ее.
– Вы знаете, зачем я здесь, синьора?
– Да, я знаю.
– Я хотел бы как можно скорее поговорить с вами.
– Вы найдете меня у доктора… или дома.
– Я подумал, что мы можем поговорить прямо сейчас.
Нина Сандуцци покачала головой:
– Мы должны встретиться с графиней. Паоло сегодня начинает работать.
Мередит улыбнулся:
– Вам придется долго ждать. Графиня еще не встала.
– Мы привыкли ждать, – ответила женщина. – Кроме того, я не хочу говорить с вами здесь.
– Как вам будет угодно.
– Но вы можете поговорить с Паоло, когда он будет работать на вилле. Это другое дело.
– Разумеется. Могу я прийти к вам сегодня?
– Если хотите. В полдень я дома. А теперь нам пора. Пошли, Паоло.
И она повернулась к нему спиной.

Несмотря на скоротечность встречи, женщина произвела глубокое впечатление на священника. Чувствовалась ее уверенность в себе, удовлетворенность, даже мудрость. Она держалась, как человек, знающий, куда идет и каким путем доберется до цели. Говорила Нина на грубом диалекте, но голос звучал мягко, даже нежно. Если все это перешло к ней от Нероне, тогда он, несомненно, был незаурядной личностью.
Мысли Мередита сразу переключились на противоречия в судьбе Джакомо Нероне.
Главное – элемент конфликта. Для церкви считалось аксиомой, что первый признак святости есть возникающее противодействие даже среди хороших людей. Противоречив был и сам Христос. Он обещал не мир, но меч. Все святые творили добро, лишь встретив сопротивление. Ни один не обошелся без гонителей и клеветников. Именно отсутствие конфликта в записях Баттисты и Солтарелло когда‑то насторожило аудитора Конгрегации ритуалов. Теперь он начал осознавать не только наличие конфликта, но и его глубину и силу.
Не менее важным являлось и другое: соотношение добра и зла, привнесенных в жизнь кандидатом в святые. И это было аксиомой, библейской аксиомой: дерево познается по его плодам. Святость в одном человеке оставляет неизгладимый след в сердцах тех, кто общался с ним. Добрые дела воспроизводят себя. Чудо, не закладывающее добро в человеческое сердце, всего лишь бессмысленный трюк, не достойный всемогущего Бога.
В Нине Сандуцци чувствовалась доброта и, если причиной тому – общение с Джакомо Нероне, адвокат дьявола не мог этого не учитывать.
Вновь Мередит склонился над требником, шепча знакомые слова. Наконец, помолившись, он поднялся с колен, сунул книгу в карман и зашагал к деревне, чтобы поговорить с отцом Ансельмо.
Старая Роза Бензони встретила его на пороге и, поворчав, впустила в дом. Старик‑священник брился на кухне перед треснувшим зеркалом. Его глаза налились кровью, руки дрожали. Брился он старой опасной бритвой, и оставалось только удивляться, как ему удается не перерезать себе шею. Гостя он принял не слишком вежливо:
– Здрасьте! Что вам угодно?
– Я бы хотел поговорить с вами, – ответил Мередит.
– Я слушаю. Впрочем, не обещаю, что отвечу.
– Не будет ли лучше, если мы поговорим наедине?
Старик хохотнул и тут же выругался, потому что все‑таки поранил кожу:
– Вас смущает Роза? Она наполовину глуха, и не понимает ни слова вашего римского языка. Кроме того, у нее скверный характер, а мне с ней жить. Так что не теряйте времени, выкладывайте, с чем пришли.
Мередит пожал плечами.
– Речь пойдет о Джакомо Нероне. Я обратил внимание, что вы отказались дать показания двум священникам, собиравшим о нем сведения. Причина в том, что вы были его духовником?
– Нет, мне не понравились эти типы. Они всюду совали свои длинные носы. Прочитали мне длинную лекцию о судном дне и спасении души. Я их выгнал. Кроме того, кто прислушается к моим словам? Я – позор всей епархии.
– Меня не интересуют местные скандалы, – холодно заметил Мередит.
Старик отложил бритву и вытер лицо полотенцем.
– Вы, наверное, единственный, кого они не интересуют. Господи, как же у нас любят скандалы! Хлебом их не корми, но только дай посудачить. Я получил письмо от епископа, в котором тот выражает надежду, что в моих отношениях с Розой не осталось ничего плотского… – он хихикнул. – Сколько, по‑вашему, человек может этим заниматься? В моем возрасте к женщине прижимаются лишь для того, чтобы не замерзнуть в холодную ночь.
– В вашем возрасте большинство супругов спят в отдельных постелях.
:– В Риме, возможно, – пробурчал отец Ансельмо. – Но здесь, на юге, у нас нет денег, чтобы купить новую кровать… не говоря уже об одеялах и постельном белье. Послушайте… – Он нервно взмахнул полотенцем. – Мы же не дети. Не только епископу, мне самому не нравится положение, в котором я оказался. Но что я могу изменить? Не выбрасывать же Розу на улицу. Она совсем старуха. Я видел от нее только добро, тогда как многим моим братьям‑священнослужителям было глубоко плевать, жив я или нет. Видит Бог, пожитков у меня немного, но она имеет полное право на половину того, что мне принадлежит. Его светлость может сказать, как мне быть?
Слова старика тронули Мередита. Вопрос действительно стоял ребром. Впервые за все годы, отданные служению церкви, Мередит начал осознавать действительное значение покаяния, состоявшее не только в признании греха, но и последствий, облепляющих его, как паразитирующие растения – дерево. Дереву ничего не оставалось, как питать своими соками эти растения, получая взамен внешнюю красоту, но медленно расставаясь с жизнью. Мередита ошеломила мысль о том, что человек может впасть в отчаяние и обречь душу на вечные муки только потому, что ему не на что купить пару одеял. Внезапно дело Джакомо Нероне представилось ему малым и несущественным по сравнению с проблемой отца Ансельмо. Если Джакомо был святым, ему повезло – он закончил долгую борьбу за спасение души. Все остальное для него теперь – лишь суета, не имеющая никакого значения. И внезапно Мередита осенило.
– Его светлость – удивительный человек, – заговорил он, тщательно подбирая слова. – Он хотел бы помочь вам. Я думаю… я уверен… если вы переселите Розу в другую комнату, на отдельную кровать, он сочтет это достаточным и забудет об остальном.
Старик упрямо покачал головой:
– Кто заплатит за кровать и одеяла? Вы, похоже, не понимаете… Нам едва хватает денег на еду.
– Вот что я вам скажу, – Мередит сухо улыбнулся. – Я заплачу за них. Я дам вам и Розе денег, чтобы вы оделись поприличнее, и положу на ваш счет в банк Калабрии сто тысяч лир. Этого хватит?
Отец Ансельмо подозрительно глянул на него:
– А с чего такая забота, монсеньор?
Мередит пожал плечами:
– Через три месяца я должен умереть. Я не могу взять деньги с собой.
Во взгляде отца Ансельмо мелькнуло изумление:
– Что еще я должен сделать?
– Ничего. Если хотите, я исповедую вас. Едва ли вы скажете мне больше того, что я уже знаю, так что вам это не составит особого труда. Не стоит останавливаться на полпути. Когда‑то же надо начинать жить в согласии с совестью.
– Епископ говорил о том, чтобы искупить проступок открыто, – в голосе Ансельмо все еще слышалось сомнение.
– Епископ – человек справедливый. Я думаю, он понимает, что проступки отчасти определяются обстоятельствами. Скоро деревня узнает, что вы спите раздельно. И прошлое быстро забудется… Ну, что вы на это скажете?
Ансельмо потер рукой плохо выбритый подбородок.
– Я… полагаю, это выход. Меня давно тревожит моя судьба, но я некоторым образом люблю мою старуху, и не хотел бы причинить ей боль.
– А мне кажется, что любовь не может причинить вред. Сейчас мне самому так не хватает любви, – голос словно принадлежал другому человеку, а не Блейзу Мередиту, хладнокровному служителю Конгрегации ритуалов.
– Хорошо! – решился старик. – Я подумаю об этом. Поговорю с Розой и все ей объясню. Но спешить здесь нельзя. Женщины очень чувствительны, а с возрастом они и глупеют, – глаза старика блеснули. – А когда мы увидим ваши деньги, монсеньор?
Мередит вытащил бумажник и положил на стол тридцать банкнот но тысяче лир.
– Начнем с этого. Вы сможете купить кровать и одеяла. С остальным я все улажу в Валенте. Вас это устроит?
– Должно устроить, – ворчливо ответил старик. – Но все это надо сделать до того, как вы умрете. Как только адвокаты наложат руки на ваше состояние – конец! После Них не останется и макового зернышка. А теперь, что вам еще нужно?
– Джакомо Нероне… Что вы могли бы рассказать мне о нем?
– А что будет, если я расскажу?
– Я запишу ваши слова, а потом вам придется давать показания под присягой на суде епископа.
– Вот что, монсеньор. Подождите, пока услышите мою исповедь. Тогда я изложу вам всю историю. Пойдет?
– Секреты исповедальни не годятся для судебного разбирательства.
Старик отбросил голову и расхохотался:
– Именно это я и имел в виду, приятель! Со мной связано немало скандальных происшествий. Пока не исповедуюсь, не будем прибавлять к ним новые.
– Как скажете, – Мередит нахмурился. – Я зайду к вам через несколько дней.
– И не забудьте, что вам нужно сделать в Валенте.
– Не забуду.
Он встал и двинулся к двери. С ним не попрощались, не сказали и слова благодарности. И, шагая к дому доктора, адвокат дьявола не мог отделаться от мысли, что его одурачили.

Мейер встретил его радостной улыбкой, проводил в сад, налил чашку деревенского вина из глиняного кувшина. Мередит тут же заметил, как изменился доктор: глаза прояснились, разгладились морщины на лице, он производил впечатление человека, примирившегося с собой и окружающим миром.
– Сегодня вы хорошо выглядите.
Мейер улыбнулся:
– Хорошее начало дня, монсеньор. Я поговорил с мальчиком, как отец. И услышал много умного от его матери.
– Нины Сандуцци?
– Да. Между нами говоря, я надеюсь, что мы чем‑то помогли Паоло.
– Я видел их на вилле… даже поговорил несколько минут. Сегодня днем я зайду к Нине Сандуцци. Она обещала ответить на мои вопросы.
– Хорошо, – кивнул Мейер. – Я дам совет, друг мой. Не напирайте на нее, и вы многое узнаете. Сейчас Нина готова на откровенный разговор. И хочет, чтобы вы присматривали за мальчиком, когда он будет на вилле.
– Я сделаю все, что в моих силах. Мать Паоло произвела на меня глубокое впечатление.
– А Паоло?
– Обычный подросток.
– Не совсем так… – покачал головой Мейер. – У него сейчас опасный возраст. Его влечет к англичанину, но одновременно мальчик и боится его. Он хочет знать, что происходило между его матерью и отцом. Сегодня утром мы с Ниной кое‑что рассказали ему. Но мы не знаем, много ли Паоло понял, все‑таки он еще мал. Что дальше, монсеньор?
– Я хотел бы поговорить с вами.
– О Нероне?
– Да.
Альдо Мейер глотнул вина, вытер губы тыльной стороной ладони:
– Разве вы не должны надеть епитрахиль перед тем, как выслушать исповедь?
– Я лучше сниму ботинки, – добродушно ответил Мередит.
– Это длинная история, монсеньор. Если у вас пересохнет в горле, налейте себе вина…

…Стояло лето, мир лишился мужчин. Дни не отличались один от другого. Жаркое утро сменял раскаленный полдень, вечером над долиной проплывали облака, не уронив ни капли дождя. Армии, как саранча, опустошали землю, и не было мужчин в больших семейных кроватях, кроме стариков да случайных гостей, карабинеров и полицейских, сельскохозяйственных инспекторов и офицеров, заготавливающих продовольствие. Вреда они приносили больше, чем пользы, потому что после их ухода начинались ссоры, приводящие к раскровавленным лицам и порванным юбкам.
Мейер жил там, еврей и изгнанник, и каждый день пересекал долину, чтобы отметиться в полицейском участке Джимелло Маджоре, показать, что он не заболел и не умер. Если он приходил вовремя, его просто ругали, если пропускал день – угрожали посадить в тюрьму, но давали вино, сыр, сигареты, когда заболевали дети, беременели женщины или сами полицейские сваливались с приступом малярии. Они отпускали грубые шутки насчет его еврейского происхождения и обрезания, предупреждали, что он не имеет права портить чистоту расы, ибо в калабрийцах смешалась кровь греков финикийцев, французов, испанцев, итальянцев, арабов, но не евреев.
Мейер молча проглатывал оскорбления, но прислушивался к слухам, будоражившим долину. Союзники захватили Сицилию и начали вторжение на полуостров. В горах действовали партизаны. Дезертиры укрывались в пещерах и в постелях деревенских женщин. Немцы перебрасывали на юг подкрепления. Близился конец войны, и он хотел дождаться его живым.
Мейер обрабатывал выделенные ему акры тощей земли, обходил больных, спал в полуденные часы, а ночью подолгу засиживался над книгами и за бутылкой.
Женщин Джимелло Миноре он сторонился по двум причинам: потому, что был разборчивым, а во‑вторых, не хотел делить свое и так неопределенное будущее с какой‑нибудь деревенской мегерой. Он ждал долго. И мог еще немного потерпеть.
Нина Сандуцци пришла к нему поздно ночью. Босиком, чтобы стук деревянных сандалий по булыжнику мостовой не перебудил всю деревню. Перелезла через стену, ограждавшую сад со стороны долины, чтобы ее не видели у двери доктора в столь поздний час. Когда она вошла в круг света, отбрасываемого настольной лампой, Мейер очнулся от дремоты и увидел ее.
– Нина! Как ты тут оказалась?
Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и затем шепотом объяснила:
– В моем доме мужчина. Он – дезертир, раненый. У него пуля в плече, рана воспалилась, бедняга мечется и бредит, как в лихорадке. Ты не можешь пойти и взглянуть на него? Я принесла деньги.
Ее рука нырнула в вырез платья и появилась с пачкой мятых банкнот. Мейер протестующе замахал руками:
– Убери их, ради Бога. Кто‑нибудь знает, что он у тебя?
– Нет. Этот человек пришел прошлой ночью. Я накормила его завтраком, и он провел в доме весь день. Когда я вернулась с работы, он уже бредил.
– Хорошо, я пойду с тобой.
Доктор закрыл книгу, притушил лампу, положил в саквояж инструменты, дезинфицирующие средства. Стояла тишина.
Они вышли в сад, перелезли через стену и направились к маленькой хижине.
Дезертир лежал на большой кровати, без сознания, длинный, костлявый, черноволосый, со щетиной на запавших щеках. Его глаза ничего не видели, с губ срывались слова и обрывки фраз. Мейер понял, что незнакомец говорит по‑английски. Пикантная ситуация! Мало ему дезертира, так он напоролся на беглеца из английской армии! Ничего не сказав Нине, он склонился над кроватью, разрезал повязку на ране.
Обнажив рану, Мейер присвистнул. Кожа вокруг набухла, горела красным, из самой раны сочился желтый гной. Веселенькая его ждала работенка: придется оперировать без обезболивания, а этот несчастный все равно может умереть через несколько дней.
Он повернулся к Нине:
– Разожги огонь. Вскипяти котелок воды. А потом подержишь своего гостя, пока я буду оперировать.
Губы Нины разошлись в улыбке:
– Давно я не держала в объятиях мужчину, доктор. С удовольствием выполню твою просьбу.
Но удовольствия она не получила. Пуля застряла в кости. Мейеру потребовалось двадцать минут, чтобы вытащить ее, и Нина не отдыхала все это время.
Когда операция закончилась, они уложили мужчину на постель, сели за стол, выпили вина, поели хлеба.
– Здесь его оставлять нельзя, Нина. Если кто‑то узнает о нем, считай, что тебе крышка.
Она изумленно уставилась на доктора:
– Ты хочешь, чтобы я выгнала его? Такого слабого, больного?
– Потом, – устало ответил Мейер. – Когда он поправится.
– Давай лучше подождем этого потом, – улыбнулась женщина.
Глядя на нее в свете керосиновой лампы, доктор впервые за годы, проведенные в Джимелло Миноре, почувствовал прилив желания. Безупречные линии греческого лица, стройная фигура, высокая, крепкая грудь и страсть, дремлющая под смуглой кожей. Кроме того, ее отличали ум и смелость. Она не стала бы вопить, как другие на ее месте. Оставалось только изумляться, что Мейер сотни раз проходил мимо нее и ничего не замечал.
Но, будучи человеком осторожным, привыкшим к воздержанию, он быстро допил вино и встал.
– Вот что, Нина. Состояние у него очень тяжелое, этот человек может умереть. Свари бульон и попробуй покормить его. Когда будешь уходить на работу, запри дверь и оставь ему вина и еду. Я не смогу прийти днем, но приду ночью, когда деревня заснет.
– Спасибо тебе, – ответила Нина. – Живя среди свиней, ты останешься человеком. – Она схватила его руку и быстро поцеловала ее. – А теперь иди, доктор, Я не привыкла к мужчинам в доме.
Он возвращался кружным путем, спотыкаясь на горном склоне и размышлял, а не является ли его воздержание, как и любые другие жертвы, напрасным. И не найдет ли он счастья с этой женщиной? В ссылке Мейер боялся одного, того самого, к чему подталкивали его враги: опуститься, сравняться с местными жителями, пристраститься к бутылке и деревенским проституткам, перестать стирать рубашки, забыть, как пользоваться вилкой и ножом за столом. До сих пор ему удавалось избежать всего этого. Может и с Ниной Сандуцци он не покатится в пропасть… Но риск все‑таки был… Так не лучше ли забыть о ней и спокойно спать в своем доме.
Потребовалось больше недели, чтобы вывести незнакомца из критического состояния. Глубокая рана продолжала сочиться гноем, Мейер резал, менял дренажи и повязки. Не одну ночь он провел, сидя рядом с Ниной Сандуцци, наблюдая, как поднимается и спадает температура пациента, пока не начинало светлеть на востоке небо. Тогда он собирался, чтобы успеть домой до пробуждения деревни.
Приходя каждую ночь, он ждал встречи с Ниной. А покидая ее, чувствовал укол ревности, потому что она оставалась наедине с раненым, который уже немного ел и говорил в перерывах между приступами лихорадки.
Поначалу незнакомец держался настороженно, но, узнав, что Мейер – политический ссыльный, а Нина сильно рискует, укрывая его от властей, немного успокоился, но не рассказал им ничего нового, придерживаясь той версии, которую изложил Нине Сандуцци в первую ночь:
– Большего вам лучше не знать. Если вас будут допрашивать, вы сможете отвечать правдиво. Хотя надеюсь, что до этого не дойдет. Я – Джакомо Нероне, артиллерист из Реджо. И хочу добраться до Рима, где живет моя семья. Как по‑вашему, доктор, когда я смогу отправиться в путь?
Мейер пожал плечами:
– Через полмесяца, может, через три недели, если рана снова не загноится. Но куда вы пойдете? Ходят слухи, что союзники высадились на севере. И продвигаются в глубь полуострова от Реджо. Добавьте к этому итальянские и немецкие части. Едва ли вам удастся далеко уйти. Вы не говорите на калабрийском диалекте. Вам снова придется прятаться… и где вы добудете еду?
Нероне печально улыбнулся, и от улыбки лицо его сразу помолодело:
– Но другого пути нет. Я же не могу оставаться здесь.
– А почему нет? – спросила Нина Сандуцци. – Здесь и дом, и постель, и еда. Конечно, условия не шикарные, но все лучше, чем умереть в канаве от чьей‑то пули.
Мужчины переглянулись. Поколебавшись, Мейер кивнул:
– Возможно, она права. Кроме того… Если ситуация изменится, вы, возможно, сможете нам помочь.
Незнакомец покачал головой:
– Мне кажется, вы ошибаетесь, доктор.
Мейер нахмурился.
– Вы, похоже, меня не поняли. Я слышал, как вы говорили во сне. Вы же не итальянец.
Теперь изумилась Нина:
– Что значит, «не итальянец»?
– Я – англичанин, – признал Нероне. – А теперь давайте забудем об этом.
– Англичанин! – глаза Нины Сандуцци широко раскрылись.
– Забудем об этом! – прикрикнул на нее Мейер.
– Уже забыли. – Она улыбнулась и продолжила: – Раз ты остаешься здесь, почему бы тебе не начать работать… Чего вы так удивились? Полдюжины парней уже работают. Они тоже удрали с войны. Двое – местные, а остальные пришли Бог знает откуда. Мужчин у нас не хватает, а до зимы надо успеть многое сделать, поэтому на них смотрят сквозь пальцы. Если появляется кто‑то из начальства, они прячутся, но в основном работают в открытую… – Нина рассмеялась. – И им не надо беспокоиться о постели на ночь. Я могу договориться, чтобы ты работал у Энцо Гоццоли. Он у нас десятник. Потерял двух сыновей на войне и ненавидит фашистов. Когда тебе станет лучше, я поговорю с ним… Если, конечно, ты хочешь…
– Я подумаю, – ответил Джакомо Нероне. – Я вам очень благодарен, но должен подумать.
Он откинулся на подушку, закрыл глаза и через несколько секунд уже крепко спал.
Нина налила Мейеру еще одну чашку вина, и доктор пил наблюдая, как она склоняется над кроватью, поправляет покрывало, смотрит на спящего гостя.
Когда женщина вернулась к столу, Мейер поднялся, обнял ее, попытался поцеловать. Она мягко отстранилась:
– Нет, дорогой доктор. Не сейчас.
– Я хочу тебя, Нина!
– Нет, дорогой, ты ошибаешься, – спокойно ответила она. – Если б ты меня хотел, то взял бы давным‑давно, и я с радостью уступила бы тебе. Сейчас лето, тебе одиноко, и мы провели вместе несколько вечеров. Но я – не для тебя, и ты это знаешь… Потом ты возненавидел бы меня. Знает Бог, я хочу мужчину. Но он нужен мне весь, без остатка.
Мейер отвернулся, подхватил саквояж. Махнул рукой в сторону кровати.
– Может, ты его получила? – процедил он.
– Может, и получила, – Нина прошла к двери, открыла ее, а как только доктор переступил порог, захлопнула и задвинула засов.

– Вот так все началось? – спросил Мередит.
– Вот так, – Мейер потянулся к кувшину с вином. – Через три недели Нероне поправился и начал работать у Энцо Гоццоли. По вечерам он возвращался в дом Нины, они стали любовниками.
– И вы больше ничего о нем не узнали, кроме того, что он – англичанин?
– Нет, – Мейер выпил вина. – Но вариантов было немного. Он мог быть либо сбежавшим военнопленным, либо английским агентом, посланным для связи с партизанами, либо дезертиром.
– И какой вариант показался вам предпочтительным?
– Я перебрал все три, пытаясь определить, какому более всего соответствует наш гость. Сбежавший военнопленный? Да. За исключением того, что он не выказывал ни малейшего желания присоединиться к своей части. Агент? Подходило и это. Нероне хорошо говорил. Чувствовалось, что это образованный человек. Смуглая кожа и черные волосы позволяли ему сойти за итальянца. Но, когда я намеками предложил ему связаться с партизанами, он отказался.
– Объяснил, почему?
– Нет. Отказался вежливо, но решительно.
– Значит, дезертир?
Мейер задумчиво потер подбородок:
– Более всего он подпадал под эту категорию. Но дезертиры всего боятся. Страх написан у них на лице. Они живут в уверенности, что придет день, когда их обязательно поймают. Ничего этого я не заметил в Нероне. Едва он поправился после ранения, как стал ходить, говорить и смеяться, словно свободный человек.
– Он был офицером?
– Я, во всяком случае, так думал. Образованный, я это уже говорил. Привычный к принятию решений, умеющий доводить дело до конца. Но при нем не было никакого удостоверения личности. Немцы или итальянцы расстреляли бы Нероне, если б поймали, как шпиона. Когда я сказал ему об этом, он рассмеялся и ответил, что Джакомо Нероне – стопроцентный итальянец, который не видит смысла в войне… Еще вина, монсеньор?
Мередит рассеянно кивнул, и Мейер наполнил его чашку.
– Как вы оценили его характер в этот первый период? – после короткой паузы спросил Мередит.
– Частично я уже рассказал, – ответил Мейер. – Мужество, добродушие, умение доводить дело до конца. Остальное? Не знаю… Я ревновал его, знаете ли.
– Из‑за Нины Сандуцци?
– Не только. Я долгие годы жил среди этих людей, лечил их. Но так и не смог сблизиться с ними. Нероне уже через неделю чувствовал себя как дома. Мужчины ему верили. Женщины любили его. Он мог заставить их смеяться лишь поведя черными бровями. Они пересказывали ему все сплетни, учили его местному диалекту, угощали вином. Я же оставался посторонним – евреем из Рима.
– Мне понятны ваши чувства, – кивнул Мередит. – Всю жизнь я был в таком же положении. Только никого не лечил.
Альдо Мейер вопросительно глянул на него, но священник смотрел на темное вино, налитое в чашку. И доктор продолжил:
– Более всего меня раздражала его привычка принимать все ва должное и не задумываться о будущем. Казалось, креме настоящего для Нероне ничего не существует. Наверное, тогда это было естественно. Он отвоевался. Его все устраивало Мне же хотелось перемен, и я просто рвался в бой.
– Значит, вы враждовали друг с другом?
Мейер покачал головой:
– Вовсе нет. Когда я не видел его, то относился к нему с не «приязнью. При случайных же встречах, а позднее, когда Нероне заглядывал ко мне по вечерам, чтобы поговорить или взять книжку, он очаровывал меня. В нем чувствовалось внутреннее спокойствие… мягкость. То же состояние души, что вы видите сейчас в Нине Сандуцци.
– О чем вы говорили?
– Обо всем, кроме Нероне. Он сразу уводил разговор в сторону, если речь заходила о его прошлом, но очень интересовался деревенской жизнью, местными обычаями, отношениями людей. Словно старался забыть, что касалось его самого, слиться с окружающим.
– Он заботился о крестьянах?
– Поначалу, нет. Нероне просто считал себя одним из них. Но не строил никаких планов в отличие от меня. Не стремился улучшить их условия существования.
– В каких отношениях находился он с Ниной Сандуцци?
Мейер сухо улыбнулся и всплеснул руками:
– Они были счастливы! Это читалось на их лицах. Больше я ничего не знаю. Об остальном вам придется спросить у Нины.
Мередит кивнул:
– Извините меня за настойчивость, доктор. Но вы должны понимать, что это моя работа.
– Я понимаю. И не уклоняюсь от ответов. Просто говорю лишь то, что знаю из первых рук.
– Пожалуйста, продолжайте.
– Следующий период начался в конце октября… в середине осени. Нероне попросил меня осмотреть Нину. Она была беременна, на третьем месяце.
– Как он отреагировал на это известие?
– Обрадовался. И она тоже. Я же ревновал как никогда. Этот счастливчик явился ниоткуда и добился всего, что ускользало от меня: расположения людей, любви, продолжения рода.
– Однако он не выразил желания жениться на Нине?
– Нет.
– А она хотела, чтобы он женился?
– Я спросил их об этом. Не потому, что меня тревожило появление на свет незаконнорожденного ребенка: в деревнях, где катастрофически не хватало мужчин, это было делом обычным. Мне хотелось лучше понять сущность Нероне.
– И что он ответил?
– Ничего. Ответила Нина. Сказала: «Время свадебных колоколов, доктор, придет, когда мы будем уверены, что пора».
– А Нероне?
Мейер посмотрел на свои руки, лежащие на столе. Помолчал.
– Я хорошо помню, что произошло потом. Когда я уже подумал, что раскусил Нероне, представил его этакой перелетной птичкой, которая только и ждет, чтобы удрать, он вновь удивил меня.
– Как же?
– Сказал, словно ни с того ни с сего: «Нас ждёт тяжелая зима, доктор, И нам надо начинать готовиться к ней».
В прежние времена, до того, как мужчин забрали в армию, как началась и пошла наперекосяк война, когда еще существовала сильная власть, зимой жилось не сладко, но все‑таки терпимо.
В каждом доме хранился запас угля, вино, оливковое масло в больших зеленых бутылках. С потолка свешивались связки лука, в углу лежали кукурузные початки, картофель был надежно укрыт соломой. Продавались сыр, салями, копченая свинина, чечевица. У мельников было зерно, чтобы смолоть на продажу муку. Еды хватало, пусть многим приходилось выкладывать за нее последний грош. Пока снегом не заваливало перевалы, между деревнями велась меновая торговля, а еще, после завершения полевых работ, власти платили, хоть и немного, за расчистку дорог, которые посыпались песком и гравием.
Жизнь, конечно, не баловала крестьян, но они верили, что доживут до той поры, когда зажурчит первый ручеек, подует с юга теплый ветер, зазеленеет молоденькая травка.
Теперь же мужчин не было, урожаи упали, а львиную долю выращенного забирали на нужды фронта. Меновая торговля сошла на нет: кому захочется запрягать осла в телегу и ехать на ярмарку, если на дороге могли встретиться и бандиты, и дезертиры, и патрули? Лучше оставаться дома и подъедать собственные запасы. Кроме того, из разбитых частей по одному возвращались солдаты, разочарованные и голодные. И они тоже требовали еды.
Государственной власти больше не существовало. Те из чиновников, что сохранили чувство ответственности, оставались на местах, ожидая, что жалованье все‑таки прибудет, а если нет – надеялись на благодарность крестьян, которым они помогали ранее. Мерзавцы же удирали, присоединяясь к еще сражавшимся армейским соединениям, или продавали себя и свои знания о местности немцам, продвигавшимся на юг, чтобы остановить союзников.
И в Джимелли деи Монти, ежась от порывов северного ветра и первых дождевых шквалов, говорили: «Нас ждет тяжелая зима».
Джакомо Нероне повторил эту фразу, но добавил еще от себя:
– Вы, доктор, и я – единственные, кто пользуется хоть каким‑то влиянием. Нам придется взять руководство на себя.
У Мейера даже отвисла челюсть:
– О боже, о чем вы говорите? Вы – в бегах! Я – политический ссыльный. Как только мы высунем шею, они тут же опустят топор.
– Кто они, доктор? – улыбнулся Нероне.
– Власти. Полиция. Карабинеры. Мэр Джимелло Маджоре.
Нероне откинул голову и громко расхохотался:
– Мой дорогой доктор! Эти ребята сейчас так перепуганы, что думают лишь о спасении собственной шкуры. Уже несколько недель мы не видели ни одного из них. Кроме того, это наше дело. И мы справимся с ним сами.
– Справимся с чем?
– Проблема самая простая: как прожить ближайшие три месяца. Мы должны позаботиться о том, чтобы на зиму всем хватало еды и топлива. Нам нужно создать запас медикаментов и попытаться добыть одеяла. Придется собрать все продовольствие на едином складе и выдавать равные рационы…
– Вы – сумасшедший! – воскликнул Мейер. – Вы не понимаете этих людей. Они прижимисты и в лучшее время, а уж в голод у них не выпросишь прошлогоднего снега. Да они перегрызут соседу горло, но не поделятся с ним корочкой хлеба. Они не видят никого, кроме своей семьи. Остальные могут умирать от голода в канаве.
– Тогда мы поможем им сделать следующий шаг в историческом развитии, – спокойно ответил Нероне. – Мы превратим их в племя.
– Вам это не удастся.
– Я уже начал.
– Черта с два!
– Десять семей согласились отдать на общий склад четверть своих продовольственных запасов. Сейчас они постараются уговорить хотя бы одного соседа. А потом мы с вами пройдемся по деревне и попытаемся вразумить тех, кто будет упорствовать.
– Не понимаю, как вам это удалось.
Джакомо Нероне улыбнулся:
– Я поговорил с ними. Объяснил, что придут новые заготовительные отряды: итальянцы, немцы, союзники. Грядут суровые времена, неизбежны обыски домов в поисках припасов. Поэтому сейчас, пока относительно спокойно, надежнее создать общий склад, а его местонахождение держать в секрете. Я сказал им, что мы с Ниной первыми вносим свою долю, что мы сформируем комитет, который будет распоряжаться продовольствием. Вы, я и еще три человека. Двое мужчин и женщина. Разумеется, пришлось их убеждать, но в конце концов все они согласились со мной.
– Я прожил здесь столько лет, – Мейер помрачнел, – но не мог добиться от них ничего подобного.
– Конечно, за все это придется заплатить.
Доктор удивленно уставился на него:
– Заплатить? Чем?
– Еще не знаю, – задумчиво ответил Нероне. – Но думаю, цена будет очень высока…

– Он объяснил, что это значит? – спросил Блейз Мередит.
– Нет.
– А вы потребовали объяснений?
– Да, – Мейер тяжело вздохнул. – Но вновь за него ответила Нина. Помнится, она стояла позади его, обняла, поцеловала в маковку, положила руки на плечи. «Я люблю этого человека, дорогой доктор, – сказала она. – Он ничего не боится… и всегда возвращает долги!»
– И вы этим удовлетворились?
Мейер ухмыльнулся и взял чашку с вином.
– Вы упустили самое главное, монсеньор. Когда вы видите такую пару, составляющую, по существу, единое целое да при этом влюблены в женщину… удовлетворенность может быть только в одном. И она недостижима. Я встал и пошел домой. На следующий день мы с Нероне встретились вновь и начали подготовку к зиме.
– Вы достигли успеха?
– Да. Еще до того, как выпал первый снег, все жители Джимелло Миноре согласились с нами, и мы спрятали около трех тонн продовольствия в Гротта дель Фауно.
Мередит встрепенулся:
– Грот Фавна… Там, где его похоронили, не так ли?
– Там, где его похоронили, – отозвался Альдо Мейер.

ГЛАВА 11

Когда Блейз Мередит беседовал под смоковницей с доктором Мейером, Анна‑Луиза де Санктис принимала в гостиной Нину Сандуцци.
Графиня проснулась поздно, но не в таком скверном настроении, как обычно. Служанка уведомила ее, что Нина Сандуцци и Паоло уже пришли. На утренний туалет и завтрак Анна‑Луиза затратила почти час, потом минут десять поболтала с Николасом Блэком, направлявшимся в сад, просмотрела счета и меню на ужин и лишь после этого прошла в гостиную и послала за Ниной Сандуцци.
Говорили они наедине, а Паоло бродил по дорожке около дома, смотрел, как садовники переходят от клумбы к клумбе, а желтые бабочки неторопливо кружатся над цветами.
Графиня сидела на стуле с высокой спинкой, довольная собой, освеженная ванной, положив руки на колени, всматриваясь в бесстрастное лицо крестьянки, которая стояла перед ней с голыми, запыленными с дороги ногами, но гордая и свободная, как дерево, ожидающее порыва ветра.
– Вы понимаете, для мальчика это отличная возможность показать себя, – улыбнулась Анна‑Луиза.
– Это работа, – сухо ответила Нина Сандуцци. – Мальчику от нее только польза. Если он будет работать хорошо, вам это тоже на руку.
– Как Паоло отнесся к моему предложению? Он обрадовался?
– Кто знает, радуется он или нет? Он здесь. И готов приступить к работе.
– Но мы еще не обговорили оплату.
Нина Сандуцци безразлично пожала плечами:
– Доктор сказал, что вы будете платить как обычно.
Анна‑Луиза покровительственно улыбнулась:
– И даже больше. Синьор Блэк сказал мне, что мальчик умен и сообразителен. Я буду платить ему, как взрослому мужчине.
– За мужскую работу – хорошо! Если только это мужская работа!
Графиня, не очень хорошо понимая диалект, пропустила шпильку мимо ушей. И продолжала в том же духе:
– Если он будет хорошо работать и проявит себя, мы, возможно, сможем многим ему помочь – дать образование, найти приличное место, даже послать в Рим.
Нина Сандуцци кивнула, но ее глаза словно подернулись туманом.
– Его отец был образованным человеком. Он, бывало, говорил, что сначала надо дать образование сердцу, а уж потом – голове.
– Ну разумеется! – графиня просияла. – Его отец! Джакомо Нероне был вашим любовником, не так ли?
– Он был мужчиной, которого я любила, – ответила Нина Сандуцци. – Он любил меня и любил мальчика.
– Странно, что он так и не женился на вас.
Глаза Нины остались бесстрастными, лицо – спокойным. Последняя фраза графини словно повисла в воздухе. В Анне‑Луизе де Санктис начало закипать раздражение. Ей хотелось ударить Нину, посмотреть, как на оливковой коже зардеют следы пальцев. Но она не могла пойти на конфликт, и ее губы скривились в улыбке:
– Мальчик, разумеется, будет жить здесь. У нас хорошо кормят, он получит все необходимое. Выходные Паоло сможет проводить с вами.
– Я уже говорила с монсеньором из Рима, – неожиданно сказала Нина. – Попросила его побеседовать с мальчиком и помочь ему. У него сейчас трудный период.
– Не следовало вам беспокоить монсеньора Мередита, – набросилась на нее графиня. – Он тяжело болен.
– Все его дела связаны с моим Джакомо, синьора, И что может быть важнее, чем сын Джакомо? Кроме того, монсеньор сказал, что с радостью поможет мальчику.
– Вы можете идти, – взмахом руки графиня отпустила ее. – Мальчик пусть остается, садовник скажет ему, что надо делать.
Нина Сандуцци не тронулась с места, нагнулась, подхватила плетеную корзину, которую всегда носила с собой, пошарила внутри и достала маленький бумажный пакет.
– Что это?
– Мой мальчик будет жить в вашем доме. Он не может прийти с пустыми руками. Примите подарок.
Естественная простота этого жеста смутила графиню. Она взяла пакет.
– Благодарю. Позвольте спросить, что в нем?
– Мы – бедняки, – ответила Нина. – Мы дарим от сердца, а не от богатства. Возможно, придет день, когда Джакомо станет святым, и тогда наш подарок будет вам особенно дорог. В пакете – часть одежды, в которой его убили. С его кровью на ней. Я хотела, чтобы вы получили этот подарок от его сына.
Анна‑Луиза де Санктис ничего не ответила. Она сидела, словно загипнотизированная, уставившись на пакет. Губы ее беззвучно шевелились. Когда же, наконец, она подняла голову, комната была пуста, в солнечных лучах танцевали пылинки, а по зеленому лугу за окном рядом с садовником шагал мальчик, который мог бы быть ее сыном.
Альдо Мейер и монсеньор Блейз Мередит поднялись из‑за стола и прогуливались по дорожке вдоль забора, окружавшего сад. Они уходили от солнца в тень и вновь попадали под жаркие лучи.
– Так, что мы имеем на текущий момент? – подводил итог Мередит. – Он в бегах, влюблен, готов возглавить и взять на себя ответственность за тех, кто дал ему приют. Его прошлое – загадка. Будущее не ясно. Настоящее… то, что вы мне рассказали. У нас нет свидетельств его религиозных убеждений или моральных принципов. Более того, он живет в грехе. Действия Нероне, пусть и благие по сути, не имеют божественной значимости. Далее… – Он отбросил маленький камушек, посмотрел, как тот отрикошетил от стены и замер в траве. – Далее, судя по моим записям, Нероне приходит к кризису, моменту обращения, а в результате отворачивается от своей женщины и отдает себя Богу. Что вам об этом известно?
– Меньше, чем мне следовало бы знать, – ответил Мейер. – И уж наверняка меньше, чем Нине, с которой вы намерены поговорить сегодня днем. Что‑то я, конечно, знаю. И расскажу вам…

Зима оказалась суровей, чем они предполагали. Снег валял и валил, засыпая дороги, ломая ветви олив, заметая двери домов. В ясные солнечные дни верхний покров таял, к вечеру – подмерзал, превращаясь в ледяную корку, а затем его вновь засыпало снегом.
На юге противостоящие друг другу армии зарывались в землю и ждали оттепели. Патрули в горах несли потери не от пуль противника, а от мороза. Дезертиры по ночам ломились в запертые двери. И умирали в снегу еще до наступления утра, если дверь так и оставалась закрытой.
В домах люди жались друг к другу в больших семейных постелях, вылезая только по нужде да для того, чтобы принести еду или сварить кофе. Уголь приходилось экономить, земляной пол промерзал сплошь, по комнатам гулял ледяной ветер. Старики кашляли, жаловались на боли в суставах. У молодых от простуды пылали щеки, как ножом резало горло. Если кто‑то умирал, а такое в ту зиму случалось довольно часто, труп выносили из дома и просто зарывали в снег, откладывая похороны до лучших времен.
Крестьяне жили, словно впавшие в зимнюю спячку животные, каждая кровать была островком в снежном море, а пробуждаясь гадали, сколько же они еще протянут, придет ли для них еще одна весна.
На стук в дверь внимания не обращали. Кто, как не воры, сумасшедшие или голодающие могли оказаться на улице в такое время? Если стучали уж очень настойчиво, из дома принимались дружно ругаться, пока не начинал скрипеть снег под ногами уходившего ни с чем. Был только один условный стук и один голос, по которому двери открывались – Джакомо Нероне.
Ежедневно он обходил дома – худой, улыбающийся гигант, в. ботинках, обернутых мешковиной, в лохмотьях, в шапке, сшитой из чулок Нины. На спине нес старый армейский рюкзак с дневными рационами, в карманах лежали таблетки аспирина, бутылочка рыбьего жира, другие медикаменты.
Входя в дом, он оставался там, сколько требовалось, но не дольше. Осматривая больных, лечил, если мог, варил бульон для ослабевших, выносил мусор, а затем уходил. Но перед тем, как закрыть за собой дверь, Нероне находил пять минут, чтобы сообщить новости, и еще две – для шутки, чтобы все смеялись, расставаясь с ним. Если требовалась помощь Мейера, он приводил его с собой. Если же кто‑то нуждался в последнем слове священника, пытался помочь и в этом. Бывало, здесь Нероне терпел неудачу – не мог вытащить из дома старого и замерзшего отца Ансельмо, а его молодому коллеге из Джимелло Маджоре хватало дел и со своими умирающими.
На исходе дня он всегда заходил к Альдо Мейеру. Они выпивали по стаканчику граппы, обменивались новостями, после чего Нероне отправлялся в хижину Нины.
Поначалу он был весел, взбудоражен той гигантской ношей, что взвалил себе на плечи. Потом, когда декабрь сменился январем, а зима свирепствовала все злее, стал более нервным, как человек, который мало спит и много думает. Мейер уговаривал его отдохнуть, провести пару дней в постели, но Нероне отказывался, с новой силой набрасываясь на работу.
А потом, в один из самых студеных вечеров, он ввалился в дом Мейера, бросил на пол пустой рюкзак, одним глотком осушил стаканчик граппы и выпалил:
– Мейер! Я хочу с вами поговорить!
– Мы всегда говорим, – резонно заметил тот. – Чем сегодняшний вечер отличается от остальных.
Нероне словно и не заметил иронии в голосе доктора.
– Я никогда не объяснял, почему я пришел сюда, не так ли?
– Это ваше личное дело. Вы не обязаны докладываться мне.
– Теперь я хотел бы объяснить.
– Почему?
– Мне это нужно.
– Веская причина, – усмехнулся Мейер.
– Скажите мне… вы верите в Бога, доктор?
– Меня воспитали в вере, – осторожно ответил Мейер. – Мои друзья, фашисты, старались, как могли, разубедить в его существовании. Скажем так, вопрос этот остался открытым. А почему вы спрашиваете?
– Возможно, вам покажется, что я несу чушь.
– Человек имеет право нести чушь, если ему это нужно.
– Хорошо. Выводы вы сделаете сами. Я англичанин, это вам известно. Офицер, этого вы еще не знали.
– Но догадывался.
– Я также дезертир.
– Что вы от меня хотите? Чтобы я выразил вам свое глубокое презрение?
– Ради Бога, помолчите. Просто слушайте. Я был в передовом отряде, вступившем в Мессину. Последний оплот фашистов на Сицилии. Боя практически не было. И итальянцы, и немцы признали свое поражение, и быстро отступали. Мое подразделение получило приказ очистить квартал жилых домов, расположенных неподалеку от доков. Отдельные снайперы, пара пулеметных гнезд… пустяки. Там был тупик с окнами, выходящими на нас, и на верхнем этаже засел снайпер. Он десять минут не давал нам поднять головы, но потом мы смогли прорваться к дому. Следуя заведенному порядку, я предложил снайперу сдаться. Прогремел выстыл, на этот раз с более низкого этажа. Один из моих парней упал. Я бросил в окно гранату, а когда прогремел взрыв, ворвался в дом. И… нашел этого снайпера – старого рыбака, вместе с женщиной и младенцем. Все погибли. И ребенок…
– На войне такое случается, – холодно ответил Мейер. – Это человеческий фактор. Бог тут ни при чем.
– Я знаю, – кивнул Джакомо Нероне. – Но этим человеческим фактором оказался я. Вы должны понять.
– Да, могу. И вы подумали, что для вас это конец. Вы посчитали себя свободным от всех обязательств. Ваша война окончилась. Так?
– Более или менее.
– Вы ударились в бега. И куда же вы решили бежать?
– Тогда я не имел об этом ни малейшего понятия.
– Почему же вы пришли сюда?
– Не знаю. Считайте, что это дело случая.
– Вы верите в Бога, Нероне?
– Когда‑то верил. Потом, достаточно долгое время, нет.
– А теперь?
– Не давите на меня! Дайте мне выговориться!
Мейер пожал плечами и плеснул траппы в стакан Нероне:
– Истина в вине. Выпейте.
Нероне поднял стакан дрожащими руками и жадно выпил, затем вытер рот тыльной стороной ладони. И продолжил:
– Когда я встретил Нину, она стала для меня прибежищем. Потом мы полюбили друг друга, и я почувствовал, что получил отпущение грехов. Когда же она забеременела… я понял, что появится новый человек, который займет место убитого мною младенца. Сейчас, помогая крестьянам, я словно расплачиваюсь за смерть старого рыбака и женщины… Этого недостаточно. Все еще недостаточно.
– Понятно, – кивнул Мейер. – Но при чем тут Бог?
– Если Он ни при чем – все это чудовищная глупость. Смерть ничего не значит, заглаживание вины – еще меньше. Мы – муравьи на остове мироздания, появившиеся ниоткуда, ползущие в никуда. Один из нас умирает, остальные переползают через него не замечая. Вся эта долина замерзнет, и никому не будет до этого дела… никому. Но, если есть Бог… все становится архиважным… каждая жизнь, каждая смерть…
– И искупление вины?
– Не имеет смысла надеяться на это искупление, – мрачно ответил Нероне, – если только ты не готов расплатиться собственной жизнью.
– Вы идете по тонкому льду, друг мой! – мягко заметил Альдо Мейер.
– Я знаю, – кивнул Нероне. – И чувствую, как он хрустит подо мной.
Он уронил голову на руки. Мейер подошел и присел на краешек стола.
– Позвольте дать вам совет, мой друг, медицинский совет. Вы изнуряете себя работой и недоеданием. Вы не уверены, правильно ли поступили, покинув армию. Устали и начали сомневаться. Вы многое сделали для нас и продолжаете делать. А теперь, совершенно неожиданно, вас захватили мысли о Боге. Пусть мои слова не покажутся вам оскорблением, но мистицизм зачастую проистекает от плохого пищеварения, переутомления, недостатка сна и сексуальной неудовлетворенности. Прислушайтесь к совету специалиста, останьтесь дома и проведите несколько дней с Ниной. Устройте себе короткий медовый месяц.
Нероне поднял голову, и его заросшее щетиной лицо чуть повеселело:
– Вы знаете, Мейер, в этом типичная ошибка всех либералов. Вот почему вам нет места в двадцатом столетии. В отношениях с Богом возможны только два варианта: верить в него, как католики, или полностью отрицать, как делают коммунисты. Вы же хотите низвести Его до кишечного расстройства или предмета легкой беседы за кофе и сигарами. Вы же еврей. И должны знать, что из этого ничего не выйдет.
– А кто – вы? – спросил доктор.
– Раньше я был католиком.
– В этом ваша беда, – твердо заявил Мейер. – Вы можете стать хорошим коммунистом, но настоящим либералом вам не бывать. Сердцем вы абсолютист. Поэтому хватаетесь за религию. Но мой совет по‑прежнему остается в силе.
– Я подумаю об этом, доктор. Я должен подумать… хорошенько подумать.

…Мередит остановился в тени смоковницы, рассеянно сорвал толстый, грубый на ощупь лист.
– Сейчас я услышал от вас именно то, что нужно адвокату дьявола: появление бога в рассуждениях кандидата в святые, осознание последствий веры, формирование прямых отношений между создателем и творением его рук. Если дальнейшее следствие будет идти в этом направлении…
– Будет, – кивнул Мейер. – В моей истории есть пропуски. Вам придется заполнить их показаниями других свидетелей, в частности, Нины Сандуцци.
– Если бы Нероне оставил записи, – задумчиво пробормотал Мередит, – как бы они помогли. По ним человек познается лучше всего.
– Записи есть, монсеньор. Они у меня.
Мередит изумленно повернулся к доктору:
– Их много?
– Большой сверток. Его дала Нина. Я их еще не открывал.
– Смогу я взглянуть на них?
Мейер помялся:
– Я еще не прочел сам. Я боюсь… точно так же, как вы боитесь попросить о чуде. Возможно, они ответят на множество вопросов, которые давно мучают меня. Я пока не был уверен, хочу ли знать этот ответ. Я намерен прочесть их сегодня днем, пока вы будете говорить с Ниной. А завтра передам их вам… и доскажу то, что еще не успел рассказать. Вас это устроит?
– Разумеется. Если хотите, отложим завтрашний разговор на день‑два.
– Вы получите их завтра, – Мейер сухо улыбнулся. – Вы – хороший исповедник. Я рад, что поговорил с вами.
Глаза Мередита осветились благодарностью:
– Если б вы только знали, как мне приятно это слышать!
Мейер вопросительно взглянул на него:
– Почему, монсеньор?
– Впервые в моей жизни я начал сближаться с людьми. Я в ужасе от того, сколько времени потеряно зря и как мало мне осталось.
– Но ведь потом вы сблизитесь с Богом.
– И это ужасает меня более всего, – ответил Блейз Мередит.

В дальнем конце поместья Паоло Сандуцци распиливал упавшую оливу на дрова. Старший садовник, молчаливый, черноволосый, загоревший дочерна, с корявой, как могучее дерево, фигурой коротко объяснил, что олива должна быть распилена, дрова сложены в штабель до захода солнца, так что надо приниматься за работу и поменьше держать руки в карманах.
Паоло радовался, что работает в одиночестве. Все – новое, незнакомое. Впервые ему поручили мужскую работу, и руки плохо слушались его, казались неуклюжими, неловкими. Посмешищем становиться не хотелось, но мало стараний, требовалось время, чтобы привыкнуть к инструменту, да и вообще к жизни рядом с господами.
Солнце палило, и он снял рубашку. Затем обрубил сучки и принялся пилить основные ветви. Сухое дерево поддавалось, хотя ножовку то и дело заклинивало, и она жалобно звенела. Мало‑помалу мальчик освоился, и зубья пилы начали ходить ровно, посыпая опилками лежащие на земле листья. Ему нравился звук металла, вгрызающегося в дерево, запах опилок, соленый вкус пота на губах.
Хотелось только, чтобы Розетта сидела рядом, разговаривала с ним и восхищалась. Но она собиралась прийти на виллу только завтра, и ее определили бы на кухню помогать поварам или к служанкам, убираться и протирать пыль в многочисленных комнатах. Спать ей предстояло на женской половине, деля кровать с одной из молодых служанок. Ему же выделили отдельное помещение, крохотную каморку рядом с сараем для садового инструмента, с соломенным матрацем, стулом и ящиком, на котором крепилась свеча. Но они могли встречаться за едой, гулять по воскресеньям, проводить вместе час‑полтора во время сиесты. С Розеттой он чувствовал бы себя спокойнее. Не так боялся бы графини, которую еще не видел, и англичанина.
Теперь, когда Паоло поделился своим секретом с доктором, когда больше узнал об отце, у него прибавилось уверенности в себе. Теперь он знал, почему его мать и отец не поженились, как и о том, что в его влечении к англичанину нет ничего странного.
Возможно, думал Паоло, удастся найти и путь к желанной цели: вырваться из деревни и отправиться в Рим, где живут Папа и президент, на улицах бьют фонтаны, все ездят на машинах, девушки носят только красивые платья, а в домах – не только водопровод, но ванная и туалет. Художник не раз рассказывал ему об этих чудесах, и он находился в их плену. Первый шар сделан. Деревня позади, вокруг – утопающий в зелени замкнутый мир виллы. Рим стал ближе, доступнее.
Размышляя о Риме, Паоло, естественно, вспомнил Николаса Блэка, его насмешливые глаза, изогнутый в улыбке рот. Лицо художника, как живое, возникло у него перед глазами, и тут же за спиной хрустнула ветка. Мальчик вздрогнул и обернулся.
Увидел он не художника, а графиню, яркую, как бабочка, в новом цветастом платье и алой шляпке с широкими полями, защищающими лицо от солнца.
Не зная, что сказать или сделать, Паоло стоял, разинув рот, чувствуя бегущий по лицу и груди пот, но не решаясь поднять руку, чтобы вытереть его. Графиня же лучезарно улыбалась:
– Я испугала тебя, Паоло? – спросила она.
– Немного, – промямлил он в ответ.
Графиня подошла ближе, посмотрела на частично распиленное дерево.
– Я вижу, ты усердно работаешь. Это прекрасно. Если ты будешь хорошо работать, Паоло, будь уверен, ты не пожалеешь.
– Я постараюсь, синьора.
Ее улыбка приободрила его, и когда графиня подобрала юбку, чтобы сесть на ствол оливы, Паоло инстинктивно схватил рубашку и расстелил ее на грубой коре:
– Дерево грязное, синьора. Вы испортите платье.
– Как мило! – промурлыкала Анна‑Лунза де Санктнс. – Твой отец поступил бы точно так же. Тебе известно, что я знала твоего отца?
– Мой отец работал у вас, синьора?
– Да нет же, дружок! – графиня рассмеялась. – Твой отец был моим другом и частенько приходил ко мне в гости. Он был синьором, благородным синьором.
И Паоло внезапно стало стыдно: он – всего лишь слуга, в то время как его отец входил в этот дом как гость. А графиня тем временем продолжала:
– Поэтому я и взяла тебя на работу, помня о твоем отце. Мистер Блэк говорит мне, что ты умен и сообразителен. Если это правда, мы, вероятно, поможем тебе стать джентльменом, каким был Джакомо Нероне.
Он обратил внимание, что графиня ни разу не упомянула о его матери, и уже стыдился ее, говорящую на грубом диалекте, одевающуюся по‑деревенски, с ногами, испачканными в пыли.
– Я хотел бы стать таким, как мой отец, – быстро ответил Паоло. – Я буду хорошо работать, обещаю, – а затем, осмелей под ее улыбкой, добавил: – Я знаю совсем немного о моем отце. Каким он был?
– Он был англичанином, – ответила графиня. – Как я, как синьор Блэк и монсеньор из Рима.
– Англичанин! – изумился Паоло. – Значит, я – наполовину англичанин!
– Совершенно верно, Паоло. Разве твоя мать не говорила тебе об этом?
Он покачал головой:
– Разве она не говорила, что ты очень похож на него?
– Иногда говорила. Но нечасто.
– Я хотела бы, чтобы ты поступил в школу в Валенте, научился читать и писать, носить городскую одежду. Тогда, возможно, ты тоже смог бы стать моим другом. Ты хотел бы этого?
– И я смогу поехать в Рим?
– Конечно! – Она улыбнулась. – Ты очень хочешь в Рим, не так ли?
– Очень, синьора!
– Я могу договориться с синьором Блэком, чтобы он отвез тебя туда на экскурсию. – Графиня все еще улыбалась, но мальчик заметил, как изменилось выражение ее глаз.
– Я предпочел бы поехать с вами! – ответил он.
Графиня взяла его руки в свои, притянула к себе так, что он опустился то ли на корточки, то ли на колени у ее ног. Мальчика окутал аромат ее духов, он видел, как поднимается и опадает ее грудь под тонкой материей. Анна‑Луиза пристально посмотрела на него.
– Прежде чем я смогу это сделать, Паоло, я должна убедиться, что могу довериться тебе. Ты должен научиться хранить тайны. Не сплетничать с деревенскими… ничего не говорить даже монсеньору или синьору Блэку.
– Я постараюсь, синьора. Обещаю.
– Тогда мы подумаем о поездке в Рим, Паоло. Но никому ни слова… даже матери.
– Ни слова.
Не нежная рука коснулась щеки мальчика, и у Паоло возникло ощущение, что она хочет наклониться и поцеловать его, но позади послышались шаги и раздался насмешливый голос Николаса Блэка: «Дорогая, это же сущее бесстыдство! У мальчика – еще молочные зубы, а вы уже пытаетесь соблазнить его».
– Не вам говорить о соблазнении, Ники.
Паоло не понял их английской речи, но сердито вспыхнувшее лицо графини и закаменевшее – художника, подсказали ему, что он попал в ловушку, как забившаяся в угол мышь, на которую изготовились прыгнуть сразу две кошки.

Вскоре после полудня Блейз Мередит возвратился на виллу. Утро не пропало зря. Мейер оказался хорошим свидетелем, воспоминания его были яркими, живыми. И Джакомо Нероне уже представлялся Мередиту человеком, а не легендой.
Он предпочел бы остаться на ленч у Мейера, перейти к следующему, критическому периоду жизни Нероне. Но Мейер не пригласил его, и Мередит догадался, что доктору нужно время, чтобы успокоиться, и уединение, чтобы в конце концов прочитать записи покойного.
Лежа на кровати, чувствуя знакомую боль в животе, Мередит думал о том, стоит ли ему разделить ленч с графиней и Николасом Блэком. Теперь ему совсем не нравилось положение, в котором он оказался. Как гость, он обречен на сдержанность и учтивость. Как священник не мог становиться соучастником, даже пассивным, совращения ребенка. Как адвокат дьявола – нуждался в содействии всех свидетелей.
И вновь, как уже случилось в доме отца Ансельмо, дело Джакомо Нероне отошло на второй план. Речь шла о человеческих душах, а для чего существовали священники, как не для их спасения? Едва ли можно рассчитывать на какой‑то результат, просто вдалбливая людям десять заповедей. Нет смысла угрожать вечным проклятием тому, кто шествует в ад на своих собственных ногах. Остается только уповать на милосердие божье да, словно хорошему психологу, искать ту слабую струнку, задев которую, можно привести человека к покаянию. Но и в этом случае приходилось ждать удобного момента, не исключая вероятности плачевного итога. И если учесть больное тело и разум, занятый другими мыслями все трудности, стоящие перед священником, удваивались.
Когда подошло время ленча, Мередит встал, причесался, надел легкую сутану и спустился на террасу, под полосатый зонт. Николас Блэк уже сидел за столом. Он приветственно взмахнул рукой:
– Графиня извиняется за то, что не может составить нам компанию. У нее мигрень. Она надеется видеть вас за обедом.
Мередит кивнул, сел, а слуга тут же постелил ему на колени салфетку и налил в его бокалы вина и ледяной воды.
– Удачное утро, монсеньор? – спросил художник.
– Очень. Я узнал столько нового! Доктор Мейер оказался превосходным свидетелем.
– Умный парень. Я удивлен, что он не достиг в жизни большего.
Мередит промолчал. Ему не хотелось втягиваться в долгий разговор. Художник склонился над тарелкой, и они принялись за еду.
– Как ваше самочувствие, монсеньор? – какое‑то время спустя спросил Блэк.
– К сожалению, так себе. Доктор Мейер вынес мне более суровый приговор, чем я ожидал. Он считает, что мне отпущено только три месяца.
– Опухоль причиняет вам сильную боль?
– К несчастью, да.
– За три месяца едва ли удастся закончить это дело.
Мередит печально улыбнулся:
– Боюсь, что вы правы. Церковь не признает спешки. Одним столетием больше или двумя – особой разницы нет.
– И тем не менее у меня сложилось впечатление, что вам хотелось бы завершить расследование.
– Свидетели у меня под рукой. Некоторые из них готовы на всемерное содействие. Чем больше показаний я сниму, тем будет лучше для всех. Кроме того… – Он смахнул крошку с уголка рта. – Когда определен последний рубеж, многое проясняется.
– Вы боитесь смерти, монсеньор?
– А кто ее не боится?
Блэк саркастически улыбнулся:
– Вы, по крайней мере, в этом откровенны. Многие ваши коллеги – нет, знаете ли.
– Многим из них еще нет нужды смотреть в лицо реальности, – едко возразил Мередит. – А вам?
Блэк хохотнул, отпил вина, откинулся на спинку стула, ожидая, пока слуга сменит тарелки.
– Я подтрунивал над вами, монсеньор. Извините меня.
Мередит молча принялся за рыбу. Несколько мгновений спустя Паоло Сандуцци показался из‑за кустов и направился к кухне. Художник проводил его взглядом. Священник нахмурился. Когда мальчик скрылся за углом, Блэк повернулся к столу.
– Очаровательный мальчишка. Классический Давид. Как жаль, что он обречен на жизнь в такой деревне. Интересно, а не может ли церковь что‑то для него сделать? Нельзя же допустить, чтобы сын святого волочился за юбками и попадал в полицию, как любой из его сверстников.
Наглость художника вывела‑таки Мередита из себя. Он положил на стол вилку и нож и отчеканил:
– Если мальчика испортят, мистер Блэк, то лишь благодаря вашим стараниям. Почему бы вам не уехать и не оставить его в покое?
К его удивлению, художник расхохотался.
– Мейер, должно быть, действительно отличный свидетель, монсеньор. Что еще сказал он вам обо мне?
– Разве этого недостаточно? – спокойно спросил Мередит. – Ваше поведение отвратительно. Ваши личные грехи касаются только вас и господа Бога. Но, выказывая намерение совратить мальчика, вы совершаете преступление против природы…
Блэк не дал ему договорить:
– Вы уже осудили меня, Мередит? Подхватили грязную сплетню и на ее основании вынесли приговор, не дав мне сказать и слова в свою защиту?
Мередит покраснел. Обвинение соответствовало истине.
– Если я ошибаюсь, мистер Блэк, то готов принести вам искренние извинения. Я буду очень рад, если вы опровергнете эти… эти слухи.
В смехе художника слышалась горечь.
– Вы хотите, чтобы я защищал себя? Будь я проклят, если пойду на это, монсеньор! Наоборот, я сражусь с вами на вашей территории. Допустим, я тот, за кого меня все принимают, – извращенец, растлитель юности. Что может предложить мне церковь с ее верой, надеждой, любовью? – Он ткнул пальцем в сторону священника. – Давайте определимся с нашими позициями, Мередит. Вы можете дурачить ваших грешников и очаровывать паству по воскресеньям, но меня‑то вы не проведете! Я был католиком и знаю все ваши хитрости. Знаете, почему я покинул церковь? Потому что у нее готовы ответы на все вопросы, кроме одного, самого важного… Вы говорите, что я совершаю преступление против природы. Давайте это обсудим. Если я получу вразумительный ответ, то обещаю собрать чемодан и немедленно покинуть виллу. Согласны?
– Я не могу торговаться с вами, – отрезал Мередит. – Я выслушаю вас и попытаюсь ответить. И все.
Николас Блэк хрипло рассмеялся.
– Видите, вы уже увиливаете от прямого ответа. Но вам все равно придется меня выслушать. Я знаю все ваши доводы относительно правильного и неправильного использования тела. Бог сотворил его прежде всего для продолжения рода человеческого, а уж затем для половых отношений между мужчиной и женщиной. Цель одна – рождение ребенка. И все действия должны подчиняться этой цели, прочее же – грех. С точки зрения природы грехом является любое деяние, выходящее за пределы естественного инстинкта… к примеру, переспать с девушкой до свадьбы или возжелать жену ближнего своего. Влечение к мальчику, исходя из этой логики, – тоже грех против природы… – Саркастическая улыбка художника разбилась о бледное бесстрастное лицо священника. – Но как быть со мной? Я рожден таким, как я есть. У меня был брат‑близнец. Жаль, что вам не удалось увидеть его до того, как он умер. Настоящий мужчина, можно сказать, мужской идеал. А я? Поначалу, конечно, у меня не было ясности, кем я стану. Но все прояснилось достаточно быстро. По моей природе меня тянуло к мужчинам, а не к женщинам. Меня не соблазняли в душевой и не покупали в каком‑то баре. Таково мое естество. Я ничего не могу изменить, Я не просил, чтобы меня произвели на свет божий. Не просил, чтобы меня родили таким, как я есть. Видит Бог, я уже настрадался из‑за этого. Но кто меня сотворил? Согласно вам – Бог! Все мои поступки и желания находятся в полном соответствии с тем естеством, которое дадено мне Им…
С жаром излагая свою позицию, художник и не заметил, как стремление оскорбить сменилось в его голосе мольбой о понимании. От Мередита же не ускользнула эта перемена, и вновь он устыдился собственной глупости. И художник нуждался в помощи, а он, из‑за недостатка мудрости или сочувствия, упустил это из виду. Но горький монолог продолжался:
– …Посмотрите на себя! Вы – священник. Вы прекрасно знаете, что не пошевелили бы и пальцем, если б вместо Паоло я положил глаз на такую же юную девушку. Разумеется, вы не одобрили бы мои действия. Прочитали бы мне лекцию о прелюбодеянии, и все такое. Но не особо опечалились бы. Это же естественно… по закону природы! Но я‑то другой. Бог сотворил меня не таким, как все. Но разве я не нуждаюсь в любви? Разве у меня нет плотских желаний? Почему я лишен права на их удовлетворение из‑за Бога, который, создавая меня, допустил какую‑то ошибку? Что вы на это ответите, Мередит? Что вы можете мне сказать? Предложите завязаться узлом и играть в бадминтон, ожидая, пока меня превратят в ангела на небесах, которому уже ничего не нужно?… Я одинок! Как и любой другой человек, я не могу жить без любви! Доступной мне любви! Или остаток дней я должен провести в одиночной камере? Вы олицетворяете церковь, а церковь знает ответы на все вопросы. Так ответьте мне на этот!
Он замолчал и вновь откинулся на спинку стула. Молчание это давило на Мередита сильнее яростного потока слов. Священник смотрел на крошки, рассыпанные по скатерти, размышляя, что можно сделать. Помолиться о заблудшей душе? Но молитва, как и суровый ответ показались ему пресными и беспомощными.
– Вы сказали мне, что были католиком. Но даже если и нет – вы все равно поймете мои слова и их значение. В вашем случае, как и во множестве других, не может быть ответа, не включающего в себя таинства и акта веры. Я не могу объяснить, почему Бог создал вас таким, какой вы есть, точно так же, как не могу сказать, почему он вложил карциному в мой живот, чтобы я умер в муках, хотя многие другие мирно отходят в мир иной во сне. Процесс создания постоянно сопровождается какими‑то отклонениями. Рождаются младенцы с двумя головами, матери сходят с ума и начинают гоняться с ножом за собственными детьми, люди умирают от болезней, голода, ударов молнии. Почему? Знает только Бог.
– Если есть Бог.
– Я готов согласиться только с вашим «если», – заметил Мередит. – Если Бога нет, тогда Вселенная – бессмысленный хаос. Вы живете как можно дольше и в свое удовольствие, вкушая все наслаждения, до которых можете дотянуться. Вы берете Паоло и наслаждаетесь с ним… Полиция и общественное мнение это допускают. Тут я не могу спорить с вами. Но, если Бог есть, а я верю, что это так… тогда…
– Не продолжайте, монсеньор! – оборвал его художник. – Я все знаю. Кем бы тебя ни создали, ты должен это принять и возлюбить, потому что это крест, который взвалил на тебя Бог. И если ты будешь нести его достаточно долго, то станешь святым, как Джакомо Нероне. Это не ответ, Мередит.
– У вас есть лучший, мистер Блэк?
– Конечно. Вы тащите крест и носите власяницу, монсеньор. Я же возьму деньги и куплю на них все, что они могут купить.
Он отодвинул стул, встал и молча удалился в сад. Мередит вытер о салфетку потные руки и отпил вина, чтобы смочить губы и горло. К его удивлению, вино показалось ему прокисшим, напоминающим по вкусу растительное масло.

ГЛАВА 12

В тот же день, после ленча, в маленькой хижине под деревьями Нина Сандуцци беседовала с монсеньором из Рима. Они сидели друг против друга, у грубо сколоченного, чисто выскобленного стола, на полпути между дверью и большой кроватью с бронзовыми шарами, в которой когда‑то спал Джакомо Нероне и где родился его сын. После уличного солнцепека комната казалась прохладной и полутемной, и стрекот цикад едва доносился через открытое окно.
Прогулка под жарким солнцем быстро утомила Мередита. Его лицо еще более посерело, в губах не осталось ни кровинки, разболелся желудок. Женщина с жалостью смотрела на него. Ей редко приходилось иметь дело со священниками, а те, кого она знала, вроде отца Ансельмо, не вызывали добрых чувств. Но гость из Рима был совсем другим: в нем чувствовались такт, желание понять собеседника. Такой не станет ломиться в дорогое ей прошлое… И все‑таки осторожность не покидала Нину Сандуцци, и на первые вопросы она отвечала коротко, не вдаваясь в подробности. Да и Мередит, со своей стороны, не слишком напирал на нее.
– Я хочу, чтобы вы с самого начала поняли главное: есть вопросы, которые обязательно надо задать. Некоторые из них, возможно, покажутся странными, даже грубыми. Я задам их не потому, что плохо отношусь к Джакомо Нероне. Просто мы должны попытаться узнать все – и хорошее, и плохое – об этом человеке. Вам это ясно, синьора?
Она кивнула и попросила:
– Обращайтесь ко мне по имени. Как доктор, ведь вы с ним – друзья.
– Благодарю, – обрадовался Мередит. – Нина, как мне известно, вскоре после прибытия Джакомо Нероне в Джимелло вы начали жить вместе.
– Мы стали любовниками, – ответила Нина. – Это не совсем одно и то же.
Мередит, законник, улыбнулся, хотя раньше он скорее бы нахмурился, и продолжил:
– Вы были католичкой, Нина. Как и Джакомо. Разве вы не думали, что это грех?
– Когда ты одинока, монсеньор, когда страшно выйти за дверь, приближается зима и завтра, возможно, уже не будет, думаешь только об этом, забывая о грехе.
– Но совсем забыть нельзя.
– Совсем – нет. Но, когда такое случается повсеместно, даже со священниками, грех этот кажется не таким уж тяжким.
Мередит кивнул. Неделей раньше он понял бы меньше, но сказал бы куда больше. Теперь он знал, что у сердца могут быть более веские причины, чем полагало большинство проповедников.
– Ваши отношения с этим человеком… ваши половые отношения… были нормальными? Он не просил вас о том, что не должно делаться между мужчинами и женщинами?
Сначала она не поняла, а затем гордо вскинула голову.
– Мы любили друг друга, монсеньор. Мы делали то, что делают влюбленные, и радовались друг другу. Что еще могло быть между нами?
– Ничего, – торопливо ответил Мередит. – Но, если вы так сильно любили друг друга, почему вы не поженились? Вы ждали ребенка. Разве вы не считали, что он перед вами в долгу? Что думал по этому поводу Джакомо?
И впервые он увидел, как улыбка осветила губы и глаза Нины.
– Вы все время задаете один и тот же вопрос, словно он очень важен, хотя важности в нем – как в корке зеленой дыни. Каково нам было в те дни? Для нас существовало только сегодня. Завтра могла прийти полиция, или немцы, или англичане… Кольцо на пальце ничего не значило. Кольцо у меня было, но не было мужчины, который подарил мне его.
– Джакомо отказался жениться на вас?
– Я никогда не просила его. Но он не раз говорил, что женится на мне, если я этого захочу.
– А вы не захотели?
Вновь глаза блеснули огнем, гордая греческая улыбка заиграла на губах.
– Вы все‑таки ничего не поняли, монсеньор. Однажды у меня был муж. Я хотела жить с ним бок о бок, но армия забрала его, и он погиб в бою. Теперь у меня был мужчина. Если б он захотел уйти, то ушел бы… А пожениться мы могли и позже, если бы возникла такая необходимость. Кроме того, была еще одна причина, о которой часто говорил Джакомо.
– Какая же?
– Он вбил себе в голову, что в скором времени с ним обязательно что‑то случится. Он же был дезертиром, и англичане могли арестовать его, если б выиграли войну. Или немцы, которых в то время еще не разбили. Джакомо хотел, чтобы я оставалась свободной и смогла выйти замуж. Чтобы никто не мог наказать за него меня и ребенка.
– Для вас это было важно, Нина?
– Для меня – нет. Для него – да. Если его это устраивало, то меня и подавно. Мы были счастливы, а остальное не имело значения. Вы никогда не любили, монсеньор?
– К сожалению, нет. – Мередит извинительно улыбнулся. – Скажите… Вы жили вместе, что за человек Джакомо? Он был добр к вам?
Воспоминания нахлынули на нее, даже голос зазвенел от счастья.
– Что за человек?… Какого ответа вы ждете от меня, монсеньор? В нем было все, что нужно женщине от мужчины. Сильный в постели и в то же время нежный, как ребенок. Я видела его разным. Когда Джакомо злился, то я дрожала от одного его молчания, но он никогда не поднимал на меня руку и не повышал голоса. Когда я прислуживала ему, казалось, он благодарил меня, как принцессу. Он никого и ничего не боялся, только за меня…
– И тем не менее, – продолжил Мередит, – Нероне покинул вас беременной и больше не жил с вами.
Нина Сандуцци гордо повела плечами.
– Мы жили по любви, по любви и расстались – и не было с той поры дня, чтобы я не любила его…

…Зима продолжалась чередой снежных буранов я ясных, морозных недель. В деревне и горах многие болели. Кто‑то умирал, другие выздоравливали, но поправлялись медленно, из‑за холода в домах и недостатка еды.
По Джимелло Миноре прокатилась эпидемия, болезни, от которой на коже выступала красная сыпь, поднималась температура, болели глаза. Заболела и Нина. Она слышала, как доктор и Джакомо, переговариваясь в углу, упоминали название болезни: Rubella…
Джакомо валился с ног от усталости. На его больших костях, казалось, не осталось плоти; заросшие щетиной щеки провалились. Когда он возвращался по вечерам домой после обхода деревни, глаза горели огнем.
Нину постоянно тошнило, как многих женщин на первых стадиях беременности, а также от плохой еды. Мало того, уже наливался ее живот, и пропадало влечение к любовным утехам, ранее доставлявшим ей столько радости. Последнее очень беспокоило. Мужчина есть мужчина, и должен получать свое, каким бы ни было самочувствие женщины. Но Джакомо ничем ее походил на мужчин ее деревни. Он сам готовил еду, ухаживал за Ниной и никогда не брал ее насильно. А в долгие вечера, когда за окном завывала метель, отвлекал ее историями о далеких краях и удивительных людях, о городах с домами, уходящими в небо.
Иногда Джакомо говорил с ней о своих делах, не дававших ему спать ночами и забиравших все его дневное время. И я этом он отличался от деревенских мужчин, которые шли за советом в винный магазин, а не к своим женам, потому что считалось, что знания женщин ограничиваются домом, постелью и несколькими молитвами. Но Джакомо обсуждал с ней многое, многое другое.
– Послушай, Нина, – он с трудом подбирал слова на местном диалекте, – ты знаешь, иногда случается, что мужчина совершает поступок, а жена ненавидит его за это, потому что не знает, чем он обусловлен.
– Я знаю, дорогой мой, но я понимаю, чем вызваны твои поступки. Тебе не о чем волноваться.
– Ты все равно будешь любить меня, что бы я ни сделал?
– Я буду любить тебя всю жизнь.
– Тогда выслушай меня, Нина. И не перебивай, потому что мне трудно говорить об этом. А когда закончу, скажи, поняла ли ты меня. Какое‑то время я был потерянным человеком. Как калабриец, стоящий на центральной улице Рима и спрашивающий прохожих: «Где я? Как сюда попал? Куда мне идти?» Никто, естественно, не отвечает ему, потому что не понимают его наречия… Так было не всегда. Раньше я знал, что произошел от Бога и в конце жизни он примет меня, что могу обратиться к нему в церкви и слиться с ним, причащаясь. Я имел право ошибаться и все же получить прощение. Сбиться с дороги, но потом вернуться на путь истинный… А тут внезапно дорога пропала. Темнота окружила меня со всех сторон. Когда в Мессине я убил ребенка, женщину, старика, то мог бы сказать, как делали другие: «Это война! Такова цена будущего мира! Я забуду об этом, чтобы и дальше сражаться за свои идеалы!» Но я уже ни во что не верил! Ни в войну, ни в мир, ни во что! Потом не знаю, почему и как оказался я с тобой, попал домой. Все вокруг переменилось. И я изменился. Чернота вокруг сменилась туманом, который по утрам покрывает долину. Я вижу тебя и знаю тебя, и люблю тебя, потому что ты рядом и тоже любишь меня. Но за дверью – туман и неизвестность. Даже люди стали другими. Они смотрят на меня с обожанием. По причине, которая мне не известна, я стал для них большим человеком. Они рассчитывают на меня. Я – их калабриец, который побывал в огромном городе и все повидал, познакомился с Папой, с президентом и тамошним образом жизни. Они мне доверяют. Я должен гордиться этим, но не могу, потому что сам брожу в тумане и не знаю наверняка, откуда и куда иду и что надо делать… Ты можешь понять меня, Нина? Или я говорю, как сумасшедший?
– Ты говоришь с любовью ко мне, дорогой, и мое сердце понимает.
– Поймешь ли ты, о чем я собираюсь попросить тебя?
– Когда ты обнимаешь меня, как сейчас, когда твои руки и голос полны любовью, нет ничего неодолимого.
– Мне трудно сказать тебе… Придет весна, и жизнь станет легче… Весной я хочу от тебя,… уйти на какое‑то время.
– Нет, дорогой!
– Не из долины. Из этого дома.
– Но почему, дорогой? Почему?
– Причины две, и первая касается только меня. Я хочу найти себе маленькое убежище, построить его своими руками, если будет такая нужда. Пожить там наедине с этим Богом, лица которого я пока не могу увидеть. Сказать ему: «Послушай, я потерялся. Сам виноват, но одному дороги назад мне не найти. Если Ты есть, поговори со мной. Подскажи мне, кто я, откуда пришел, куда иду. Эти люди, Твои люди, которые знают Тебя, почему они обратились за помощью ко мне, а не к Тебе? Или у меня на лбу знак, которого я не могу прочесть? Если он есть, то что он означает…» Я должен это сделать, дорогая.
– А как же я и твой ребенок?
– Я все время буду здесь. Буду часто видеться с тобой и, если Бог заговорит со мной, помолюсь Ему за тебя… Потому что, если Он вообще что‑то знает, Ему известно, как я тебя люблю.
– И тем не менее, ты уходишь?
В этом тоже любовь, Нина… больше любви, чем ты можешь себе представить. И на то есть вторая важная причина. Весной армии двинутся друг на друга. Немцы начнут первыми, и на юге завяжутся бон. Поднимутся партизаны. В конце концов союзники победят. Они, а может все, по очереди, придут в Джимелло. Я обязательно попадусь им на глаза, потому что я, Джакомо Нероне, личность заметная, мне верят крестьяне, полагаются на меня… Если повезет, я по‑прежнему буду помогать людям. Если нет, та или другая из враждующих сторон арестует меня, и дело, возможно, кончится расстрелом.
– Дорогой! Нет!
– Такое может случиться, Нина. Возможно, именно это ждет меня за туманами, и одновременно с лицом Бога мне суждено увидеть лицо палача. Я не знаю. Но, что бы ни произошло, мы должны расстаться с наступлением весны. Нельзя допустить, чтобы моя вина отразилась на твоем доме. Если меня арестуют, Мейер позаботится о тебе. Если нет, я смогу сделать это сам. Когда же все образуется, я женюсь на тебе и дам ребенку свою фамилию. Вы оба мне дороги и не должны пострадать.
– Я все равно буду страдать, когда тебя не будет рядом.
– Однако так тебе будет легче. Ты даже представить не можешь, какая лавина ненависти захлестнет Джимелло! Мне доводилось видеть такое. Это ужасно.
– Обними меня, дорогой мой! Обними меня! Я боюсь.
– Ложись на мою руку, любимая, и послушай, как бьется мое сердце. Я – твой защитник, и ты можешь спать спокойно.
– Сейчас, да… а когда ты уйдешь?
– Совсем я не уйду никогда, дорогая Нина. Никогда…

Библейская простота ее рассказа казалась убедительнее любой риторики, и Блейз Мередит, строгий чиновник Конгрегации, словно видел перед собой лицо Джакомо Нероне, худое, со смуглой кожей, страдающее, с нежным ртом и добрыми глазами. Лицо искателя истины, одного из тех, кто несет бремя таинств и иногда достигает великой святости.
Но услышанное едва ли подходило для судей, инквизиторов Святой палаты. Им требовалась более глубокая информация, и задача Блейза Мередита состояла в том, чтобы ее получить. Поэтому он продолжил, мягко, но настойчиво:
– Когда он покинул вас?
– Как только растаял снег, когда наступила весна.
– А после того, как он захотел уйти, он спал с вами, вступал в половые сношения?
– Да. А что?
– Ничего. Это рутинный вопрос, который я должен был вам задать.
Мередит не сказал, что открылось ему в ее ответе. Он означал, что Нероне все еще блуждал в темноте, искал, но пока не нашел своего Бога, не отдал себя на его милость. В нем была любовь, но еще в виде размытого символа, который являл собой начало дороги к святости.
– А что произошло после?
– Он ушел в глубь долины, к пещерам, и начал строить хижину. Джакомо спал в пещере, там готовил себе еду, но продолжал делать то, что делал зимой: обходил деревню, помогал тем, кто не мог работать, присматривал за больными, приносил хлеб голодным.
– Вы виделись с ним?
– Он приходил каждый день, как и обещал.
– Он сильно изменился?
– В отношении ко мне? Нет. Разве что стал более нежным и заботливым.
– Он вступал с вами в половые сношения?
Нина чуть улыбнулась, словно жалея священника, не знающего азов жизни:
– Я была на сносях, монсеньор. Спокойная, удовлетворенная… Он не просил меня об этом.
– А внешне Джакомо изменился?
– Да. Еще более похудел. Глаза глубоко запали, а кожа буквально обтягивала кости. Но он всегда улыбался и был счастлив, как никогда раньше.
– Вы спросили его, почему?
– Я – нет. Но потом пришел день, когда он сжал мои руки и сказал: «Я дома, Нина. Я снова дома». До этого он побывал в Джимелло Маджоре у молодого отца Марио, который исповедовал его, а в воскресенье, по его словам, собирался причаститься. И спросил, не смогу ли я пойти с ним в церковь.
– И вы пошли в церковь?
– Нет. В субботу прибыли немцы и расположились на вилле…

Они пришли рано утром, когда деревня еще пробуждалась от сна. Первым к окраине подкатил бронированный автомобиль с сержантом‑водителем и пугливым капитаном на заднем сиденье. Затем – два грузовика с солдатами и третий – с амуницией и припасами. На малой скорости машины миновали деревню, держа курс на виллу графини де Санктис.
Нина Сандуцци не услышала рева моторов, но проснулась от настойчивого стука в дверь и голоса Альдо Мейера.
Впустив доктора, она подивилась его наряду: башмакам на толстой подошве, овчинному полушубку, рюкзаку за плечами. Первым делом Мейер попросил Нину накормить его, и пока она готовила пищу, начал объяснять что к чему.
– Когда ты увидишь Джакомо, скажи ему, что я ушел. Долину заняли немцы, и очень скоро они прознают о существовании еврея. Я беру с собой инструменты и кое‑какие лекарства, но часть оставляю Джакомо. Они в большой коробке под моей кроватью.
– Но куда ты пойдешь, доктор?
– На восток, в горы, к Сан‑Бернардиио. Там лагерь партизан, я уже давно поддерживаю с ними связь. Их командир называет себя Иль Лупо. Я думаю, он послан с севера, прошел специальную подготовку. У него – оружие, патроны, рация. Если Джакомо захочет связаться со мной, скажи ему, чтобы он прошел по дороге на Сан‑Бернардино километров десять. Там первые партизанские посты. Он должен достать носовой платок и повязать на шею. К нему кто‑нибудь подойдет. Ты поняла? Это важно. Если он забудет, его пристрелят.
– Я все передам.
Она накрыла на стол, а часть хлеба засунула Мейеру в рюкзак. В рюкзаке лежали автомат и запасные магазины. Нина вдруг поняла, чего опасался Джакомо: в Джимелло Миноре входила война, с ненавистью и убийствами.
– Попытайся уговорить Джакомо уйти, – продолжал Мейер с полным ртом. – Едва ли немцы отнесутся к нему лучше, чем ко мне. Его могут расстрелять, как шпиона. Когда ты обычно видишься с ним?
Нина пожала плечами, неопределенно махнула рукой.
– По‑разному. Иногда он появляется рано утром, бывает и поздно вечером. Но заходит ко мне ежедневно.
Мейер пристально посмотрел на нее.
– И тебя устраивает такой порядок, Нина?
– Я счастлива с Джакомо, – ответила она. – Это удивительный человек.
Мейер чуть улыбнулся.
– Возможно, ты права. Ты знаешь, что он делает в своей лачуге?
– Молится. Думает, Выращивает огород… А почему ты спрашиваешь?
– Как‑то вечером я зашел к нему, чтобы поговорить о партизанах. Позвал, но ответа не последовало, хотя в комнате горела лампа. Он стоял на коленях, с распростертыми руками. Глаза закрыты, голова – отброшена назад, губы шевелятся. Я обратился к нему, но Джакомо ничего не слышал. Подошел, потряс за плечо, но не смог привести его в чувство. Потом я ушел.
В ее черных глазах не отразилось удивления. Она лишь кивнула.
– И он совсем ничего не ест, – раздраженно добавил Мейер.
– Это точно. Он очень похудел. Но говорит, что черпает силы в молитве.
– Ему следует подумать и о себе. Жизнь многих из нас зависит от него. А с приходом немцев будет зависеть еще больше. Молитвы – дело хорошее, но можно сойти с ума, переборщив с ними.
– Ты думаешь, Джакомо – сумасшедший?
– Я этого не говорил. Странный, вот и все.
– Может, дело в том, что вокруг не так уж много хороших людей. Мы забыли, какие они собой.
Мейер хмыкнул и вытер губы тыльной стороной ладони.
– Возможно, ты и права, дорогая Нина. – Он встал, закинул рюкзак за плечи. – Ну, мне пора. Благодарю за завтрак и все остальное. Передай Джакомо мои слова.
– Обязательно передам.
Доктор положил руки ей на плечи и поцеловал в губы. Нина не возражала, потому что хорошо относилась к нему. Да и как отказать в поцелуе человеку, уходящему на войну?
– Удачи тебе, доктор!
– И тебе тоже, дорогая Нина. Ты ее заслужила!
Она постояла у двери, наблюдая, как Мейер спускается по склону в долину. Подумала, что никогда не видела его таким молодым и веселым, попыталась представить, что было бы, не появись Джакомо в Джимелло Миноре.
Но Джакомо теперь жил в ее сердце, все мысли замыкались на нем, поэтому, когда он пришел перед самым ленчем, Нина припала к нему и разрыдалась. Нероне обнимал женщину, пока не почувствовал, что она выплакалась, затем мягко отстранил от себя и внимательно выслушал ее рассказ об утренней встрече с Мейером. Покачал головой.
– Эти немцы – обычный патруль. Они никому не доставят хлопот. Но Мейер так долго ждал той минуты, когда и он примет участие в боях…
– Может, война пойдет ему на пользу, дорогой. Я видела, как он уходил. Счастливым, как ребенок, которого взяли на охоту.
Лицо Нероне затуманилось.
– Мейеру не подойдет та компания. Я слышал об Иль Лупо и могу догадаться, откуда он появился в наших краях. Он – профессионал. Готовили его в России. Он хочет не просто победы. Ему нужно, чтобы Италия стала коммунистической страной. Когда немцы отступят и Калабрию займут союзники, этот Лупо потребует, чтобы его считали за гражданскую власть. Скорее всего, союзники согласятся. Мейер ошибся. Он думает, что Иль Лупо нужен еще один боец. Это не так. Для войны ему людей хватает. Мейер потребуется – для мира. Интересно, что случится, когда наш доктор его осознает?
Нина принесла котелок с макаронами, поставила на стол и наблюдала за реакцией Нероне, отмечая про себя, как мало удовольствия доставляет ему пряный соус.
– Что ты собираешься теперь делать, Джакомо?
– То же, что и раньше, только мне придется учитывать присутствие немцев. Пару дней назад я виделся с графиней.
Он впервые упомянул об этом, и Нина почувствовала укол ревности. Словно увидела, что он возвращается в мир, который покинул, в котором она никогда более не сможет найти его. Но она промолчала, ожидая продолжения.
– Сказал ей, что я – англичанин. Намекнул, что я – тайный агент, засланный в тыл врага, чтобы подготовить наступление союзников. Мой приход обрадовал ее. С появлением немцев графиня оказалась в щекотливом положении. Она предложила назначить меня управляющим поместья, чтобы дать мне определенный статус в переговорах с немецким командиром. И предоставила мне комнату на половине слуг.
– Ты собираешься жить на вилле?
– У меня будет комната. По необходимости я буду там ночевать. Мне это нужно. Вилла превратилась в военный лагерь.
– Повезло графине! – с неожиданной желчью в голосе воскликнула Нина. – Теперь у нее каждую ночь будет любовник!
Нероне нахмурился. Притянул Нину к себе, обнял.
– Не надо так говорить, любимая. Графиня – одинокая женщина, с огнем в крови, который не смог потушить ни один мужчина. Это же пытка. Не будем же тыкать на других пальцами, когда мы сами счастливы.
– Она ест мужчин заживо, дорогой. И я не хочу, чтобы она сожрала и тебя.
– Если она попытается, то получит несварение желудка, – улыбнулся Нероне.
Но страх не покинул Нину после его ухода, и по ночам ей часто снилось, что Джакомо покидает ее и женится на женщине с вершины холма, с плоским, бесплодным животом, поджатыми губами и хищным взглядом…

– …Вот о чем еще я должен спросить, – голос Блейза Мередита был сух и бесстрастен. – В этот период Джакомо посещал церковь? Ходил к мессе? Причащался?
– При любой возможности, если только не приходилось ухаживать за больными или прятать кого‑нибудь от немцев Обычно он приходил к мессе по воскресеньям. Мы виделись, но не здоровались и не разговаривали, потому что в церкви находились и немцы. Военная часть формировалась в тех местах, где жило много католиков. Если Нероне хотел исповедоваться, то шел на другую сторону долины к молодому отцу Марио.
– Но не к отцу Ансельмо.
Нина покачала головой.
– Отец Ансельмо невзлюбил его. Бывало, они ругались друг с другом, когда отец Ансельмо отказывался пойти к больному после наступления комендантского часа.
– И что говорил Джакомо об отце Ансельмо?
– Что его нужно жалеть и молиться за него, но вот люди, пославшие его, должны понести суровое наказание. Он говорил, что церковь задумана, как дом, в котором должен жить человек со своей семьей, но некоторые, и даже священники в их числе, использовали ее как рынок и винный магазин. Торговали в ней, наполняли ссорами и криками, даже блевали, словно пьяницы, на пол. И если бы не любовь Иисуса и забота Святого духа, она рухнула бы еще при жизни одного поколения.
– Я знаю! – с жаром воскликнул Мередит. – А теперь скажите: что говорил Джакомо о немцах, как относился к ним?
Впервые Нина сильно задумалась перед тем, как ответить.
– Иногда я с трудом понимала его. Он считал, что страны все равно, что мужчины и женщины, а народы обладают характером страны, в которой живут. Каждая страна имеет свои особенные грехи и добродетели. Англичане сентиментальны, но при этом суровы и эгоистичны, потому что живут на острове и хотят сохранить его для себя. Они вежливы, очень справедливы, но не склонны к щедрости. Если приходится воевать, сражаются они храбро, но как‑то забывают, что многие войны, в которых им доводится участвовать, вызваны их собственными эгоизмом и безразличием к нуждам других народов. Американцы тоже сентиментальны и суровы, но проще, чем англичане, потому что их нация моложе и богаче. Им нравится приобретать новые вещи, хотя они не всегда знают, как использовать их с максимальной отдачей. Янки легко обмануть громким голосом и внешним блеском. И они часто обманываются сами. Немцы трудолюбивы, обожают порядок, очень гордые. В их характере – грубость и ожесточенность, которые легко разбудить спиртным и зажигательными речами, а также стремление самоутвердиться. Джакомо, бывало, смеялся над тем, что они чувствуют, как бог урчит у них в животах, когда барабаны выбивают бравурный марш…
– Это все?
– Нет. Джакомо то и дело говорил на такие темы. Не раз повторял, что надо снимать пену с бульона, иначе он закиснет. Но всегда возвращался к одному: люди или страны должны жить вместе, как одна семья. Такими их сотворил Бог, и если брат будет поднимать оружие на брата, в конце концов они уничтожат друг друга. Иногда надо умалить свою гордость и отступить, проявить вежливость, когда хочется плюнуть кому‑то в глаза. Вот так он старался жить и с немцами.
– И добился успеха?
– Я думаю, да. Мы жили в мире. Нас не грабили. Девушка могла спокойно пойти за водой и вернуться к дому. Иногда в горах убивали, если происходили стычки немцев с партизанами, но не в Джимелло. Действовал комендантский час, и по ночам мы не покидали домов. Если случались ссоры, Джакомо и немецкий командир находили взаимоприемлемое решение. А потом немцы потянулись на юг, за ними последовали партизаны.
– И что далее?
– В мае мы узнали, что союзники заняли Рим, а в начале июня родился Паоло… родился слепым…

…Схватки начались утром, когда Нероне находился у нее. Редкие, нерегулярные, но Джакомо обеспокоился и вызвал Карлу Карризе, повитуху, Серафиму Гамбинелли и Линду Тезориело. Они тут же прибежали, но, увидев, что Нина все еще на ногах и не чувствует боли, подняли Джакомо на смех. Засмеялась и Нина, но умолкла, увидев, как потемнело от злости его лицо.
– Дуры вы все! – сердито рявкнул Нероне. – Оставайтесь с ней и никуда не уходите… Я приведу доктора Мейера.
От изумления у них раскрылись рты, удивилась даже Нина, потому что такое дело, как рождение ребенка, касалось только женщин. Врачей звали к больным, и все знали, что ребенок рождается легко и быстро, если все идет нормально, после чего устраивается шумное веселье. Но прежде чем они успели сказать все это Джакомо, он выскочил из дома, высокий, худой, и направился к Сан‑Бернардино.
Тут заволновалась Нина: уж больно дальней была дорога. Но женщины смехом отвлекли ее. Ребенок, сказали они, появится на свет до его возвращения, а по приходе Джакомо и доктор выпьют вместе, как положено друзьям, когда один из них становится отцом маленького бамбино.
Наполовину они оказались правы. Ребенок родился за час до того, как Нероне привел Мейера. Но мужчины повели себя не так, как привыкли в деревне. Джакомо поцеловал Нину и долго сжимал в объятиях. Поцеловал ее и Альдо Мейер в щеку, как брат. Затем Джакомо взял младенца из ее рук, отнес на стол и держал лампу, пока Мейер прослушивал сердце, заглядывал в уши и поднимал крохотные веки.
Повитуха и женщины сбились в кучу у кровати Нины и тихонько перешептывались между собой.
– Что с ним? – спросила Нина. – Что вы там смотрите?
– Скажи ей, – Альдо Мейер взглянул на Джакомо.
– Он слепой… Мальчик родился с катарактами на глазах, дорогая. Это следствие лихорадки, болезни с сыпью, которая называется краснухой. Если женщина болеет краснухой на втором или третьем месяце беременности, ребенок обычно рождается слепым или глухим.
Наверное, прошло полминуты, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Затем она вскрикнула, как раненое животное, и зарылась лицом в подушку, а женщины склонились над несчастной, что‑то шепча, стараясь утешить. Потом подошел Джакомо, отдал ей младенца, попытался заговорить с ней, но Нина отворачивалась, стыдясь того, что родила неполноценного ребенка мужчине, которого так любила.
Только вечером женщины покинули дом. Нина чуть успокоилась и могла воспринять слова доктора:
– Печально, что так вышло, Нина. В иной ситуации я бы отвез тебя в больницу Валенты, а затем, возможно, к специалисту в Неаполь. Но война еще не закончилась. Идут бои, и дороги запружены беженцами. Неаполь в развалинах. Джакомо в бегах, а я несу определенные обязательства перед моим отрядом. Поэтому сейчас не остается ничего другого, как ждать. Когда наступит мир, мы попытаемся что‑нибудь сделать.
– Но мальчик слепой! – это все, что она смогла сказать.
– Тем более ему нужна твоя любовь. – Мейер продолжал говорить, объясняя ей симптомы болезни, показывая наросты на хрусталиках, пытаясь примирить ее с неизбежным.
Джакомо Нероне молчал, но сердце Нины разрывалось от того горя и печали, которые она видела в его глазах. Джакомо разлил всем вина, затем начал готовить ужин. Мужчины ели за столом, а Нине отнесли миску в кровать. Когда младенец верещал, она давала ему грудь, а когда он начинал сосать, беззвучно плакала.
Мейер ушел около полуночи, чтобы провести ночь в своем доме: после ухода немецкого гарнизона он мог не бояться концентрационного лагеря. Джакомо проводил его до двери. Нина дремала, но услышала резкий голос Нероне:
– Ты – мой друг Мейер, и я понимаю тебя, даже если и не согласен. Но держи Лупо подальше от деревни. И от меня тоже.
Так же резко ответил и Мейер.
– Это поступь истории! Тебе не остановить ее. Мне – тоже. Кто‑то же должен организовывать новую жизнь…
Остальное она не расслышала, потому что мужчины вышли в лунную ночь и закрыли за собой дверь. Несколько минут спустя Джакомо вернулся.
– Сегодня тебе нельзя оставаться одной, дорогая. Я переночую у тебя.
Вот тут она приникла к нему и разрыдалась. Когда же несчастная женщина выплакалась, Нероне взбил подушки, устроил ее поудобнее, притушил лампу, а затем, к полному изумлению Нины, не замечая ее присутствия, опустился на колени, закрыл глаза и раскинул руки, как Христос на кресте. Губы его зашевелились в молитве, но с них не сорвалось ни звука. Потом его тело словно окаменело. Нина в страхе позвала его, но он не ответил, потому что не слышал ее. И она смотрела на застывшего, как изваяние, Нероне, пока ее не сморил сон.
Когда Нина проснулась, комнату заливал яркий солнечный свет, младенец кричал, требуя грудь, а Джакомо кипятил воду для кофе. Потом подошел, поцеловал ее, поднял сына на руки.
– Я хочу тебе кое‑что сказать, дорогая.
– Скажи мне.
– Мы назовем мальчика Паоло.
– Он – твой сын. Джакомо. Ты и должен назвать его… но почему Паоло?
– Потому что Паоло, апостол, был незнакомцем для Бога и, как и я, нашел Его на Дамасской дороге. Потому что, как этот мальчик, Паоло был слеп, но стал снова зрячим божьей милостью.
Нина недоуменно уставилась на него:
– Но доктор сказал…
– Я говорю тебе, дорогая! – прогремел Джакомо. – Мальчик будет видеть! Через три недели катаракты исчезнут. Когда младенец должен видеть свет, наш Паоло тоже увидим его. Ты поставишь перед ним лампу, и он будет жмуриться и следить за ней взглядом. Я обещаю тебе это, именем Господа.
– Не говори мне так лишь для того, чтобы утешить меня, дорогой. Я не могу лелеять надежду, чтобы в конце концов меня обманули, – в ее голосе слышалось отчаяние, но Джакомо широко улыбнулся:
– Это не надежда, Нина. Это обещание. Верь мне.
– Но откуда ты знаешь? Почему ты так уверен?
– Когда это произойдет, постарайся показать всем, что и для тебя выздоровление Паоло – полная неожиданность. Никому не говори о нашем разговоре. Ты можешь мне пообещать?
Нина кивнула, думая про себя, как она сможет вынести ожидание и скрыть мучающие ее сомнения.
Три недели спустя, в утренний час, она вынула младенца из колыбели и разбудила его. Когда он открыл глаза, они были такие же ясные и сверкающие, как и у его отца, а когда она подошла с ним к окну, он зажмурился. Она поднесла руку к его лицу, заслоняя свет, и он тут же раскрыл глаза. И вновь зажмурился, стоило ей убрать руку.
Чудо потрясло Нину. Ей хотелось плясать и петь, известить всю деревню, что сбылось обещание Джакомо.
Но Джакомо уже убили и похоронили. Крестьяне стыдливо отворачивались, когда она проходила мимо. Даже Альдо Мейер уехал в Рим, и Нина думала, что доктор уже не вернется…

– Мне пора идти. – Монсеньор Мередит поднялся. – Уже поздно, и мне надо подумать над тем, что я услышал от вас.
– Вы верите моим словам, монсеньор?
В ее голосе, выражении глаз чувствовался вызов. Он ответил не сразу, после долгой паузы, но без тени сомнения:
– Да, Нина. Я еще не знаю, что все это значит. Но я вам верю.
– Тогда вы присмотрите за сыном Джакомо и постараетесь уберечь его от беды?
– Я постараюсь, – отозвался он, а совесть уже вопрошала его: «Как? Каким образом?»

ГЛАВА 13

Сразу после ленча Альдо Мейер засел за бумаги Джакомо Нероне. Он достал их из ящика дрожащими руками, со страхом в сердце, но едва положил на стол и начал читать строчки, написанные смелым, решительным почерком, как словно услышал знакомый голос, увидел улыбку самого Джакомо.
Доктор погрузился в воспоминания, испытывая стыд перед Нероне и ностальгию по общению с ним. Чего не было в записях, так это злобы, как не было злобы в самом Джакомо. От детской простоты некоторых отрывков на глаза Мейера наворачивались слезы, мистическая экзальтация других заставляла задумываться о причинах собственного банкротства.
В конце же остались лишь мир, спокойствие и уверенность, которые передавались доктору даже через пропасть лет, отделяющую его от тех дней. А последний лист, письмо к Альдо Мейеру, переполняли нежность и всепрощение. В отличие от остальных бумаг, это письмо было написано на итальянском:
«Мой дорогой Альдо!
Я дома, и уже поздно. Нина, наконец, заснула, спит и мальчик. Прежде чем уйти поутру, я должен оставить это письмо у нее вместе с другими бумагами, а когда все закончится и время чуть залечит горечь утраты, они, возможно, попадут в твои руки.
Мы встретимся завтра, ты и я, но как незнакомцы, каждый связанный обязательствами перед своей верой. Ты будешь сидеть среди моих судей и прогуливаться с моими палачами, а после – подпишешь свидетельство о моей смерти.
Я не виню тебя за это. Каждый из нас должен идти только по той тропе, которую различают его глаза. Впрочем, думаю, придет день, когда твои взгляды изменятся. Если такое произойдет, ты возненавидишь то, что случилось, и, возможно, будешь клясть себя за участие в этом деле, тем более, если рядом не окажется человека, которому можно сказать о своем раскаянии.
Поэтому я хочу признаться, что не испытываю ненависти к тебе, моему другу, другу Нины и мальчика. Надеюсь, ты не отвернешься от них и будешь о них заботиться. Я знаю, что ты любил Нину. Думаю, до сих пор любишь и, присоединившись к моим судьям, начнешь задумываться, что подвигнуло тебя – вера или ревность. Но я знаю в чем причина, и говорю тебе, что умираю, считая тебя своим другом.
А теперь хочу попросить об одной услуге. Пойди к отцу Ансельмо и Анне де Санктис и скажи им, что я не держу на них зла и, придя к Богу (а я на это надеюсь), замолвлю за них словечко.
Так что, дорогой доктор, покидаю тебя. Скоро рассвет, мне холодно, я испуган. Знаю, что меня ждет. При мысли об этом силы тают, и я должен почерпнуть их в молитве. Раньше надеялся, что умру с достоинством, но никогда, до сегодняшней ночи, не представлял себе, как это трудно.
Прощай, мой друг. В трудные времена Бог поддержит нас обоих.
Джакомо Нероне».

Когда Мейер прочел это в третий раз, по его щекам покатились слезы. Доктор прошелся по комнате, вновь пробежал глазами письмо и только тогда понял, что получил отпущение грехов. Даже если во всех начинаниях потерпит неудачу – а за пятнадцать лет набрался длинный список его провалов, – он не умрет нелюбимым и непрощенным. И в этом состоял ответ на вопрос, мучивший Мейера столько лет: почему одни, даже великие люди, умирают и тут же уходят в забвение, в то время как память о других сохраняется навсегда?
Его мысли прервались стуком в дверь. Распахнув ее, он увидел Блейза Мередита.
Вид священника поразил Мейера: лицо мученика посерело, в губах не осталось и кровинки, капельки пота блестели на лбу и над верхней губой. Руки дрожали, голос осип:
– Извините, что беспокою вас, доктор. Нельзя ли мне немного отдохнуть у вас?
– Ну, разумеется! Ради бога, заходите. Что с вами случилось?
Мередит чуть улыбнулся:
– Ничего не случилось. Я возвращаюсь от Нины. И совсем выдохся, пока добрался до дороги. Пара минут отдыха, и все будет в порядке.
Мейер ввел его в дом, заставил лечь на кровать, принес полстакана граппы.
– Выпейте. Крепкая штука, но она вдохнет в вас жизнь.
Мередит выпил и вскоре почувствовал, как тепло распространяется по телу. Сил у него сразу прибавилось. Мейер же, насупившись, стоял у кровати.
– Я беспокоюсь за вас, Мередит. Так продолжаться не может. Я намерен связаться с епископом и положить вас в больницу.
– Дайте мне еще несколько дней, доктор, – ответил тот. – А потом я выполню все ваши указания.
– Вы тяжело больны. Нельзя же работать до изнеможения!
– Мне все равно умирать. Так лучше сгореть дотла, чем проржаветь.
Мейер пожал плечами.
– Вы, конечно, вольны распоряжаться своей жизнью, монсеньор. Скажите мне… вы поладили с Ниной?
– Да, мы обо всем поговорили. Я потрясен ее рассказом. Но остались вопросы, которые я хотел бы задать вам, если вы не возражаете?
– Спрашивайте, о чем пожелаете, друг мой. Я зашел слишком далеко, чтобы повернуть назад.
– Благодарю вас. Вопрос первый. Была ли здесь эпидемия краснухи зимой тысяча девятьсот сорок третьего года? И родился ли Паоло Сандуцци слепым, потому что этой болезнью переболела и Нина?
– Да.
– Сколько прошло времени, прежде чем вы вновь увидели мальчика?
– Три года… нет, почти четыре. Я уезжал в Рим.
– Когда вы вернулись, мальчик был зрячим?
– Да. Катаракты исчезли.
– С медицинской точки зрения, это необычно?
– Еще как необычно! Я не знаю второго такого случая.
– Вы говорили об этом Нине Сандуцци? Спрашивали у нее, как и когда это произошло?
– Да.
– Что она вам ответила?
– Что‑то вроде: «Так уж случилось». Наши отношения тогда оставляли желать много лучшего. Больше вопросов я не задавал. Но найти объяснения не смог. Не нахожу и теперь. А почему вы спрашиваете об этом, монсеньор?
– Нина сказала мне, что в день появления мальчика, после того, как вы ушли, Джакомо молился всю ночь, а утром пообещал Нине, что через три недели их сын будет видеть, как другие, нормальные дети. По ее словам, так оно и вышло. Катаракты исчезли. Ребенок мог различать свет и тень. А потом зрение развивалось у него, как обычно. Я хотел бы услышать ваше мнение, доктор.
Мейер помолчал, погруженный в раздумья. Потом заговорил, словно сам с собой:
– Так вот что она имела в виду, когда клялась, что Джакомо творил чудеса и она тому свидетель.
– Когда? – резко спросил Мередит.
– Когда мы обсуждали ваш предстоящий приезд, и я пытался убедить ее поговорить с вами.
– Вы полагаете, она говорила правду?
– Если Нина это сказала, значит, так оно и было, – кивнул Мейер. – Нина Сандуцци не будет лгать даже ради спасения собственной жизни.
– Что бы вы пояснили, как врач?
– По моему разумению, такого быть не могло.
– Но было. Мальчик‑то видит.
Мейер ответил долгим взглядом, затем улыбнулся и покачал головой.
– Я знаю, что вы хотите услышать от меня, Мередит, но не скажу этого. Я не верю в чудеса, только в необъясненные факты. Но могу признать, что обычно такого не происходит. Более того, я никогда не слышал о втором таком случае, и в медицинской литературе не найти ясности на этот счет. Но я еще не готов нырнуть в темноту и заявить, что исцеление Паоло есть чудо, обусловленное вмешательством божьей воли.
– Я и не жду от вас этих слов, – добродушно заметил Мередит. – Я просто спросил, может ли медицина объяснить этот случай.
– Я не могу. Другие, возможно, смогут.
– Если и смогут, то как они объяснят тот факт, что Джакомо предсказал выздоровление сына?
– Ясновидение – известный, хотя и необъяснимый феномен. Но нельзя же просить меня дать точную оценку того, что случилось пятнадцать лет назад, тем более что я узнал об этом из вторых рук.
– Но вы принимаете сказанное Ниной за чистую монету?
– Да.
– Вы полагаете, что исцеление Паоло необъяснимо при современном уровне медицины?
– Я могу ручаться только за уровень моих знаний, – улыбнулся Мейер.
– И вы готовы повторить все это на суде у епископа?
– Да, конечно.
– Тогда, поставим на этом точку, – теперь уже улыбнулся Мередит. – Я занесу ваши показания в отчет.
– А что думаете об этом вы, монсеньор? – поинтересовался доктор.
– Я стараюсь сохранять объективность. Приложу все силы, чтобы доказать, что это не чудо, а редкий физический феномен. Так как это событие засвидетельствовал только один человек, не считая ваших показаний, мы, скорее всего, сочтем невозможным классифицировать его как чудо, хотя, по всей видимости, оно произошло в случае с Паоло. Мы, мой дорогой доктор, как раз и отличаемся тем, что вы отвергаете возможность чудес, а я – нет. Это давний спор, но, смею вас заверить, моя позиция покрепче вашей.
– Из вас получился бы хороший судья, монсеньор. – Мейер не стал оспаривать последнее утверждение Мередита. – Задавайте следующий вопрос.
Мередит пристально посмотрел на него.
– Кто такой Иль Лупо? Почему Нероне просил вас не подпускать его к деревне?
Мейер изумленно уставился на священника:
– Кто вам это сказал?
– Нина. Она дремала, но услышала ваш разговор с Нероне у двери.
– Что еще она слышала?
– Вы сказали… «Это поступь истории! Тебе не остановить ее… Мне – тоже. Кто‑то должен начать организовывать новую жизнь…»
– Это все?
– Да. Я думаю, вы сможете объяснить мне, что это означало.
– Значений много, монсеньор. Я могу лишь сказать, какой смысл вкладывал в эти слова я сам…
…Их лагерь находился в неглубокой впадине высоко в горах. Тысячи лет назад она, возможно, была кратером вулкана, теперь же в ее центре находилось маленькое озерко, а вокруг росли кусты. Среди них прятались палатки, а неподалеку паслись корова и несколько коз, которых они реквизировали у крестьян. На иззубренном гребне впадины несли дозор часовые.
К лагерю вела лишь одна козья тропа, начинавшаяся у Скалы Сатаны, где стоял первый пикет. Подавшего требуемый сигнал провожали до гребня впадины, там обыскивали и уж потом вели к палатке Иль Лупо, командира отряда.
Мейер живо вспомнил его – невысокого роста, блондин, с ясными глазами, полным лицом и улыбающимся ртом, свободно говорящий как по‑итальянски, так и на местном диалекте. Одежда его ничем не отличается от одежды партизан, но его руки не знали тяжелого труда, зубы сияли белизной, и он брился каждый божий день. Иль Лупо мало говорил о прошлом, но Мейер понял, что тот воевал в Испании, затем уехал в Россию и вернулся в Италию перед самой войной. Работал в Милане и Турине, позднее в Риме, неясно, правда, кем и на каких предприятиях. Он признавал, что является членом партии, уверенно разбирался в политике.
В тот день, когда Джакомо Нероне привели к ним, Мейер находился в палатке Иль Лупо, где они обсуждали план очередной операции. Охранник назвал имя и фамилию пришедшего, и командир поднялся навстречу, протягивая руку:
– Так вы Нероне! Рад познакомиться с вами. Наслышан, и хотел бы с вами поговорить.
Нероне быстро пожал протянутую руку.
– Не могли бы мы уйти немедленно? У моей жены начались роды. Я бы хотел, чтобы доктор как можно быстрее осмотрел ее. А путь неблизкий.
– Она переболела краснухой, – торопливо объяснил Мейер. – Мы опасаемся осложнений.
В ясных глазах коммуниста тут же отразилась озабоченность. Иль Лупо сочувственно покивал:
– Жаль. Очень жаль. Вот где могла бы помочь государственная медицинская служба! Провели бы вакцинацию при первых признаках эпидемии. – Он взглянул на Мейера. – Сыворотки у вас, конечно, нет?
– Нет. Мы можем только ждать и смотреть, как пойдут роды.
– Повитухи с ней?
Нероне кивнул.
– Значит, она все‑таки под присмотром. Десять минут едва ли что‑то изменят. Давайте выпьем по чашечке кофе и поговорим.
– Успокойся, Джакомо, – улыбнулся Мейер. – Нина здорова, как бык. Идти нам под горку, так что путь будет короче.
– Хорошо.
Они расселись по рваным брезентовым стульям. Иль Лупо предложил всем сигареты, приказал адъютанту принести кофе и после нескольких ничего не значащих фраз перешел к делу:
– Мейер рассказывал мне о вас, Нероне. Как я понимаю, вы – английский офицер.
– Совершенно верно.
– И дезертир.
– Да.
Иль Лупо выпустил струю дыма в брезентовый потолок.
– Для нас это несущественно. Капиталистические армии выполняют свою роль, помогая нам выиграть войну. Но наша задача – после разгрома врага установить нужный нам порядок. Так что вашу биографию в укор вам ставить не будут. Наоборот, она даже поможет вам, если вы пойдете с нами.
Нероне промолчал, ожидая продолжения.
– Мейер также говорил мне о той работе, что вы проделали в Джимелло. О доверии, которым прониклись к вам люди. Это прекрасно… как временная мера.
– Почему временная? – поинтересовался Нероне.
– Потому что ваше положение временное и… двусмысленное. Потому что, когда война закончится, а закончится она скоро, этой стране потребуется сильная власть, чтобы управлять ею и поднимать ее из руин.
– То есть коммунистическое правительство?
– Да. Только у нас есть четкая программа и достаточно сил для ее реализации.
– Но вы должны иметь на это законное право, не так ли? Мандат?
Иль Лупо согласно кивнул:
– У нас оно есть. Англичане ясно дали понять, что будут иметь дело с кем угодно, кто поможет им управлять страной. Они вооружили нас, и мы принимаем достаточно активное участие в боевых действиях. У американцев другие идеи, но они политически незрелы, и пока мы можем не брать их в расчет. Это первая половина мандата. Вторую мы должны завоевать сами.
– Как?
– Как любая партия завоевывает доверие масс? Результатами. Замещением хаоса порядком. Избавлением от несогласных и объединением с позиции силы.
– То же самое пытались сделать фашисты, – заметил Нероне.
– Их ошибка состоит в том, что они создали диктатуру одного человека. У нас же будет диктатура всего пролетариата.
– И вы хотели бы, чтобы я присоединился к вам?
– Присоединился же Мейер, – спокойно ответил Иль Лупо. – Либерал по натуре, он осознал, что либерализм обречен на неудачу. Нет смысла обещать людям, что в обмен на поддержку они получат работу, образование, процветание. Люди устроены иначе. По своей сущности они глупы, эгоистичны. Им нужна дисциплина силы и страха. К примеру, возьмите себя. Вы потрудились на славу, но чего достигли? Так и будете до конца дней бегать с корзинкой яиц, изображая всеобщего благодетеля… И никто не станет возражать, бегайте на здоровье. Но разве за этим будущее?
И тут Мейер увидел, что Нероне разом расслабился, исчезло напряжение, не покидавшее его с момента прихода.
– За этим нет никакого будущего. Я это знаю.
– Но почему продолжаете бегать со своей корзинкой?
– Без нее мир очень уж мрачен, – ответил Нероне.
– Согласен, – кивнул Иль Лупо. – Но в мире, который мы построим, нужды в ней не будет.
– Этого‑то я и боюсь. – Нероне поднялся. – Я думаю, мы поняли друг друга.
– Я, во всяком случае, вас понял, – в голосе Иль Лупо не слышалось неприязни. – Не уверен, поняли ли вы меня. Мы занимаем деревни, одну за другой, и устанавливаем там свою власть. Следующая на очереди – Джимелло. Что вы намерены предпринять в связи с этим?
Нероне улыбнулся:
– Я могу поднять народ и организовать оборону.
Иль Лупо покачал головой:
– Для этого вы слишком плохой солдат. У нас автоматы, пулеметы, патроны… и мы знаем, как ими пользоваться. Мы перебьем вас всех за полдня. Кому от этого будет польза?
– Никому, – ответил Нероне. – Поэтому я попрошу жителей деревень воздерживаться от насилия и ждать первых свободных выборов.
Тень улыбки пробежала по губам Иль Лупо:
– К тому времени они забудут, что мы пришли с оружием в руках. Крестьяне будут помнить только хлеб, макароны и плитки американского шоколада, которые получат от нас.
– А парней, которых вы расстреливали у дорог? – внезапная злость прорвалась в голосе Джакомо. – Избитых стариков, девушек, остриженных наголо! Новая тирания, растущая на обломках старой… и свобода, оставшаяся заложницей иллюзии мира. Сейчас люди уступят вам, потому что они сломаны и напуганы. Но потом поднимутся и вышвырнут вас вон!
– Дай человеку работу, возможность набить вечером желудок, женщину на ночь, и он никогда не вспомнит о Судном дне. – Иль Лупо встал. – И еще, Нероне…
– Да?
– Для нас двоих места в Джимелло нет. Вы должны убраться оттуда.
К его удивлению, Нероне расхохотался:
– Желаете получить мясо без горчички? Хотите, чтобы я обесчестил себя и сбежал, как заяц, когда вы будете входить в деревню освободителем Италии? Слишком уж вы жадны!
– Если вы останетесь, – холодно процедил Иль Лупо, – мне придется убить вас.
– Я знаю.
– Значит, вы хотите стать мучеником?
– Вот это вздор! – ответил Нероне. – Как и любой человек, я не хочу умирать. Но останусь на земле, которую обрабатывал собственными руками, не покину места, где нашел любовь, надежду, веру. Я отказываюсь изображать труса и не собираюсь радовать вас легкой победой.
– Очень хорошо, – подвел черту Иль Лупо. – Значит, наши позиции определились.
– Вы не будете возражать, если Мейер сейчас уйдет со мной?
– Отнюдь. Если вас не затруднит, подождите минутку на улице. Нам надо закончить одно дело.
– Он фанатик, – бесстрастно заметил Иль Лупо, когда Нероне вышел из палатки. – Ему придется уйти.
Мейер помолчал, чувствовалось, что он колеблется:
– Нероне – хороший человек. Он сделал много хорошего, никому не причинил зла. Почему не оставить его в покое?
– Ты слишком мягок, Мейер. – Иль Лупо положил руку на плечо доктора. – Мы войдем в Джимелло через десять дней. За это время ты должен вразумить его.
– Я умываю руки, – нервно ответил Мейер.
Иль Лупо улыбнулся:
– Это фраза Пилата, мой дорогой доктор. У евреев есть другая: «Разумно, когда один человек умирает за весь народ».
Он еще улыбался, когда Мейер покинул палатку и вместе с Джакомо направился к гребню впадины…

Блейз Мередит лежал на кровати, слушая неторопливый, обстоятельный рассказ доктора. Когда Мейер на мгновение запнулся, он спросил:
– Позвольте задать вам личный вопрос, доктор. Вы действительно вступили в коммунистическую партию?
– Членского билета у меня никогда не было. Но это не имеет значения. В горах – не до билетов. Главное состоит в том, что я связал себя с Иль Лупо и всем тем, что стояло за ним: диктатурой пролетариата, порядком, устанавливаемым силой.
– Могу я узнать, почему?
– Все очень просто, – Мейер всплеснул руками. – Для меня такой шаг был самым естественным. Я видел крушение либерализма. Сам стал жертвой диктатуры одного человека. Я понимал необходимость равенства, дисциплины, перераспределения капитала. Видел глупость и упрямство угнетенных. И мне казалось, что Иль Лупо предлагает единственное разумное решение.
– А его угроза Джакомо Нероне?
– Она полностью соответствовала логике момента.
– И вы согласились?
– Мне… Я не могу сказать, что не согласился.
– Вы переговорили об этом с Джакомо?
– Да.
– И что он ответил?
– Как это ни странно, монсеньор, оп тоже согласился с Иль Лупо, – лицо Мейера затуманилось. – Он сказал: «Нельзя верить в одно, а действовать по‑другому. Иль Лупо прав. Если хочешь создать совершенный политический механизм, необходимо выбросить все ненужные детали. Иль Лупо не верит в Бога. Он верит только в реально существующего человека, так что его действия вполне логичны. Алогичный у нас ты, Мейер. Ты хочешь съесть омлет, но не желаешь при этом разбить яйца».
– И вы нашли, что на это ответить?
– Боюсь, я не смогу назвать мой ответ достойным. Нероне, конечно, сказал правду. Но я спросил: как можно соединить его признание, что проделанное им не имеет будущего, с его готовностью умереть за то, что он сделал?
– И что же Нероне?
– Он указал, что и его действия подчинены определенной логике. Он верил, что Бог – идеален, а человек, после изгнания из рая, несовершенен, и, отсюда, в мире всегда будут беспорядок, зло и несправедливость. Нельзя создать систему, которая избавит мир от всего этого, потому что люди, управляющие ей, так же несовершенны. Единственное, что возвышает человека и удерживает его от самоуничтожения, – сыновние отношения с Богом и братские – с человеческой семьей. Дела Джакомо – выражение этих отношений. Между ним и Иль Лупо неизбежен конфликт, ибо несовместимо то, во что верит каждый из них.
– И Иль Лупо, будучи вооружен, должен уничтожить его?
– Именно так.
– Почему же он не ушел?
– Шла речь и об этом, – вздохнул Мейер. – Я предложил ему взять Нину и мальчика и уехать в другое место. Он отказался. Заявил, что Нине не причинят вреда, а он сам давным‑давно перестал бегать от опасности.
– И он остался в Джимелло?
– Да. Я ушел в горы, а за день до того, как Иль Лупо привел свой отряд в Джимелло Миноре, вернулся в деревню. Партизаны решили использовать мой дом как штаб и послали меня, чтобы я в нем прибрался. Кроме того, Иль Лупо попросил еще раз переговорить с Джакомо Нероне и убедить его изменить решение…

…Стоял теплый день, шумно стрекотали цикады. Нероне и Мейер гуляли по саду среди смоковниц и неспешно рассуждали, что произойдет, когда Партизаны спустятся с гор. Уговоры доктора ни к чему не привели. Джакомо твердо отказался покидать деревню, и Мейеру осталось лишь сообщить, какую участь уготовил ему Иль Лупо.
– Он высказался предельно ясно. Сначала тебя опозорят, затем – расстреляют.
– Как же он собирается опозорить меня?
– Деревню должны занять на рассвете. Тебя арестуют и приведут сюда для немедленного суда.
– Каковы обвинения?
– Дезертирство из армии и сотрудничество с немцами.
Нероне сухо улыбнулся:
– Ему не потребуется больших усилий для сбора доказательств. Что потом?
– Тебя приговорят к смерти и сразу же приведут приговор в исполнение.
– Каким образом?
– Расстреляют. Это будет военный суд, трибунал. Иль Лупо хочет соблюсти все формальности.
– А Нина и мальчик?
– Их не тронут. Так, во всяком случае, распорядился Иль Лупо. Наказанием женщины и ребенка он может вызвать лишь неприязнь населения.
– Умница. Я им восхищаюсь.
– Еще раз напоминаю тебе, что в твоем распоряжении восемнадцать часов, если ты захочешь уйти. Я могу дать тебе денег. Тебе, Нине и ребенку их хватит на два месяца. Ты получишь деньги при условии, что уйдешь до рассвета.
– Я остаюсь. Мое решение неизменно.
– Тогда и говорить больше не о чем?
– Не о чем. Я благодарю тебя, Мейер, за твои старания, Мы – добрые друзья. Я это ценю.
– Да… чуть не забыл.
– Что же?
– Где ты будешь в девять утра?
– Я помогу Иль Лупо избежать лишних хлопот. И приду сюда.
– Боюсь, так не пойдет. Он хочет, чтобы тебя привели под конвоем.
– Не может же он требовать исполнения всех желаний? Я приду сам, в девять утра.
– Я передам ему.
– Вот и отлично.
Вое, что хотелось сказать, они облекли в слова, но ни один из них не знал, как распрощаться, поэтому оба молча продолжали ходить по тропе. Первым не выдержал Мейер:
– Очень жаль, что так все заканчивается. Это, конечно, не мое дело, но я хочу знать: что ты теперь собираешься предпринять?
Нероне не замедлил с ответом:
– Пойду к отцу Ансельмо, чтобы он исповедовал меня. Затем соберу кое‑что в хижине и отнесу Нине. Поднимусь на виллу и спрошу графиню, не сможет ли она приютить у себя Нину и мальчика, пока все не закончится. Анна‑Луиза – англичанка, а Иль Лупо достаточно умен, чтобы не сердить тех, кто дает ему оружие. А потом… – Его исхудалое лицо расплылось в улыбке. – Потом я буду молиться. Мне повезло, у меня есть время, чтобы приготовиться. Не каждому выпадает заранее знать время и место смерти. – Он остановился и протянул руку. – До свидания, Мейер. Не вини себя. Я буду вечно помнить о тебе.
– До свидания, Нероне. Я позабочусь о Нине и мальчике.
С его губ едва не слетела древняя, знакомая фраза: «Храни тебя Бог», но он вовремя вспомнил, что в мире Иль Лупо, который стал и его миром, не было места Богу…
– …А что произошло у отца Ансельмо? – спросил Блейз Мередит.
Мейер неопределенно махнул рукой.
– Ничего особенного. Старик не любил его. Они часто ссорились, знаете ли. Он отказался слушать исповедь Нероне. Я узнал об этом позже, об этом говорили в деревне.
– А графиня?
– Об этом я знаю понаслышке, от Пьетро, который лечится у меня. Джакомо пришел на виллу, чтобы попросить убежище для Нины и мальчика. Кроме того, как мне представляется, он хотел провести ночь на вилле, чтобы Иль Лупо не знал, где его искать и не смог бы доставить в деревню под конвоем, как преступника. Анна де Санктис вроде бы согласилась, но назначила за это цену…
– Какую цену?
– Она странная женщина, – Мейер поник головой. – Я знаю ее много лет и догадываюсь, что природа наградила графиню ненормальной страстью, причем это усиливается с возрастом. Муж разочаровал ее. Любовники приходили и уходили, не принося удовлетворенности. Гордость не позволяла ей снизойти до мужчины из деревни. Нероне подошел бы ей, но он уже полюбил Нину Сандуцци. Анна‑Луиза ревновала к той с самого начала. В голове, видать, что‑то перевернулось. Она пообещала приютить Нину и младенца под своей крышей, если Джакомо Нероне проведет ночь в ее постели.
– Мужчина на грани смерти? – ошарашенно ахнул Мередит.
– Говорю вам, она все видит в извращенном свете. Потому‑то Николас Блэк и пользуется на вилле таким влиянием. Художник ей всячески потворствует. Как вы могли ожидать, Нероне отказался. Очевидно, она догадалась, что тот проведет последнюю ночь в доме Нины. И послала записку Иль Лупо. Джакомо арестовали за два часа до рассвета.
– Так вот почему графиня ненавидит его сына!
– Я не думаю, что она ненавидит мальчика. – Мейер покачал головой. – Скорее, ее влечет к нему. Но она все еще ревнует к Нине и ненавидит себя, хотя не знает этого.
Блейз Мередит перекинул ноги через край кровати, сел, пробежался пальцами по редеющим волосам.
– Сколько времени? – в голосе священника чувствовалась усталость. – Мне пора возвращаться, чтобы успеть к обеду. Хотя, видит Бог, я не хочу видеть сегодня их обоих.
– Так пообедаем здесь, – предложил Мейер. – Еда, конечно, будет похуже, но от вас не потребуется напускной вежливости. Я рассказал вам почти все и успею закончить уже сегодня. А на виллу я пошлю какого‑нибудь мальчишку, чтобы он извинился за вас.
– Я буду вам очень благодарен, уверяю вас.
– А я благодарен вам, – улыбнулся Мейер. – Инквизитору не часто удается услышать такой комплимент от еврея.

В столовой виллы графиня и Николас Блэк обедали при свечах, в заговорщическом уединении. Настроение графини оставляло желать лучшего. Она начала осознавать, что ситуация все более выходила у нее из‑под контроля – от Николаса Блэка толку чуть, а Мередит черпает информацию у Мейера, Нины Сандуцци и отца Ансельмо. Скоро адвокат придет к ней, будет задавать прямые, четкие вопросы. И ей придется признать свой позор, ответит она на них или промолчит.
Нервничал и Николас Блэк. Стычка с Мередитом за ленчем могла иметь продолжение. Теперь они противостояли друг Другу, а художник, при всей его насмешливости, трезво оценивал, сколь велико влияние церкви в латинской стране. И если последует вмешательство епископа – прощай, Италия! Какие конкретные меры будут приняты, Блэк, конечно, не знал, но мог предположить, что их итогом станет звонок из полиции с сообщением об аннулировании его вида на жительство. Власть в Италии принадлежала христианским демократам, за которыми стоял Ватикан.
Так что, заметив страх графини, он тут же попытался использовать его в своих интересах:
– Понимаю, дорогая, от этого священника – только хлопоты. Я уже сожалею, что пригласил его на виллу. Из‑за меня вы попали в передрягу. Мой долг – помочь вам выпутаться из этой истории.
Лицо графини мгновенно просветлело:
– Если бы вы смогли это сделать, Ники…
– Я уверен, что нам это удастся, дорогая, – он наклонился вперед и похлопал Анну‑Луизу по руке. – А теперь слушайте! Священник здесь. Нам от него никуда не деться. Вы же не захотите выгонять его?
– Нет, конечно, – графиня покачала головой. – Епископу, знаете ли, это не…
– Я знаю насчет епископа, – прервал ее Блэк. – Вам тут жить, поэтому не стоит портить с ним отношений. Мередит должен остаться на вилле. С этим все ясно. Но ваше‑то присутствие совершенно не обязательно, не так ли?
– Я… я не понимаю.
– Все просто, дорогая, – художник взмахнул рукой. – Вам нездоровится. Мередиту известно, что вы страдаете мигренью и еще, Бог знает, какими женскими болезнями. Вам потребовалась немедленная консультация вашего врача. Поэтому вы едете в Рим. У вас там квартира. Вам необходимы слуги, чтобы вести хозяйство. Вы берете вашу служанку, Пьетро и, в знак особого расположения к Нине Сандуцци, ее сына. Вы хотите купить ему новую одежду. Обучить его светским манерам. Подумываете даже о том, чтобы он получил образование под руководством иезуитов… – Блэк хохотнул. – Какая мать устоит перед этим? А если и устоит? Мальчик у вас на службе. Итальянские законы довольно путаные, но я думаю, что в этом случае они на вашей стороне, при условии, что Паоло даст свое согласие на поездку. Его матери придется показать, почему она хочет, чтобы он оставался в деревне, я какую она может найти ему здесь работу. Кстати, вы сможете позаботиться и о ней, еженедельно передавая Нине Сандуцци часть жалованья мальчика через вашего мажордома.
Глаза графини на мгновение блеснули, но тут же поблекли вновь.
– Это прекрасная идея, Ники. Но как же вы? Мередит знает, чего вы добиваетесь. Он может причинить вам Немало неприятностей.
– Я подумал и об этом, – художник улыбнулся. – Я останусь здесь… как минимум, на неделю. Если Мередит начнет задавать вам вопросы, скажите, что я, по вашему разумению, плохо влияю на мальчика. И вы, как добрая христианка, хотите увезти его от меня подальше. Просто, не так ли?
– Прекрасно, Ники! Изумительно! – она даже захлопала в ладоши. – Завтра я обо всем договорюсь, и послезавтра мы уедем.
– Почему не завтра?
– Это невозможно, Ники. Поезд в Рим уходит из Валенты утром. Я не успею собраться.
– Жаль! – раздраженно воскликнул Блэк. – Ну, да один день ничего не решает. Постараемся не подпустить к себе нашего священника. С мальчиком лучше поговорить вам. Я не должен иметь к этому никакого отношения.
– Я поговорю с ним утром. – Графиня взяла бутылку вина и наполнила его бокал. – Давайте выпьем, дорогой! А потом откроем еще одну бутылку и отпразднуем найденное нами решение. За что мы будем пить?
Художник поднял бокал и улыбнулся графине:
– За любовь, дорогая!
– За любовь! – отозвалась Анна‑Луиза де Санктис и чуть не поперхнулась при мысли: «Но кто любит меня? Кто вообще сможет меня полюбить?»

– Буду с вами откровенен, доктор. – Мередит отодвинул от себя пустую тарелку. – Сейчас меня более заботит не Джакомо Нероне, но его сын. Нероне мертв и, как мы надеемся, среди праведников. Мальчик же переживает серьезный моральный кризис, его могут совратить в любую минуту. Я чувствую, что несу за него ответственность. Но как мне выполнять взятые на себя обязательства?
– Это проблема, – согласился Мейер. – Мальчик уже более чем наполовину мужчина. Он волен в выборе и сам должен отвечать за свои поступки, при всей его неопытности. Паоло, несомненно, понимает, что происходит. Дети в семейных постелях взрослеют рано. Я думаю, он – хороший мальчик, но Блэк может его обольстить.
Мередит рассеянно крошил корочку хлеба.
– Даже в исповедальне нелегко проникнуть в душу подростка. Они пугливы, как кролики, а их внутренний мир куда сложнее, чем у взрослых. Лучше искать подход к графине или к Николасу Блэку.
– А вы пытались?
– С Блэком, да. Но он весь в своих горечи и негодовании. Мы не нашли точек соприкосновения. С графиней я еще не говорил.
Мейер холодно улыбнулся:
– С ней вам придется еще труднее. Женщины вообще не в ладах с логикой, а в данном случае прибавляются страх перед грядущей одинокой старостью и стыд за содеянное… – Он помолчал. – И мне кажется, священник ей не поможет.
– Что же тогда ее ждет?
– Наркотики, спиртное или самоубийство, – не колеблясь, ответил Мейер.
– Таков ваш прогноз?
– А вы хотели бы услышать, что она найдет утешение в боге, монсеньор, но я вас не порадую. Возможен еще один вариант, это слово ругательное, и я не буду оскорблять ваш слух.
Тут Мейер поднял голову и добродушно улыбнулся:
– Знаете, Мейер, это дилемма материалистов. К сожалению, лишь немногие из них понимают ее суть. Они вычеркивают слово «Бог» из словаря, и их единственным ответом на загадку вселенной остается ругательство.
– Хватит oб этом! – воскликнул Мейер. – Давайте лучше выпьем кофе и поговорим о Джакомо Нероне.

…В восемь утра они арестовали Нероне в доме Нины. Обошлись с ним не слишком грубо, но расквасили нос и порвали рубашку, чтобы создать впечатление, что он сопротивлялся аресту. В действительности он спокойно стоял, двое держали его за руки, третий бил, а остальные пытались сладить с Ниной, которая орала и рвалась ему на помощь, а затем, когда они ушли, упала на кровать и забилась в рыданиях. Младенец же не кричал, лежал в колыбельке, ухватившись крошечными ручками за подушку.
По склону холма его вывели на дорогу, а затем заломили руки и, полусогнутым, провели по деревне. Люди стояли у дверей, молчали и смотрели. Даже дети замолкали, когда он проходил мимо. Иль Лупо рассчитал верно. Голод и верность – несовместимы. Эти люди знали, что победители всегда правы. Они вставали на сторону сильных, а не добрых. То была суровая страна с суровой историей. И прошлое связывало крестьян по рукам и ногам.
В доме Мейера Нероне грубо бросили на пол и закрыли дверь. Сбежался народ, но часовые всех отгоняли, призывая разойтись по домам. Иль Лупо решил провести показательный суд, и крестьянский бунт не входил в его планы.
Нероне встал, размял затекшие руки, вытер кровь с лица. Огляделся. Комната превратилась в зал суда. Иль Лупо, Мейер и еще трое мужчин сидели за столом, за их спинами стояли вооруженные люди, черноволосые, небритые, в кожаных куртках, сдвинутых набок беретах, с пистолетами за поясом, автоматами в руках. Еще двое застыли у двери.
Серьезные лица, какие, пристало иметь присутствующим при историческом событии. Лишь Иль Лупо улыбался, ясноглазый и вежливый, как хозяин на званом обеде. Он и нарушил затянувшееся молчание:
– Я сожалею, что с вами грубо обошлись, Нероне. Вам не следовало сопротивляться аресту.
Нероне ничего не ответил.
– Вы, разумеется, имеете право узнать выдвинутые против вас обвинения. – Иль Лупо взял со стола лист бумаги и прочитал, четко выговаривая каждое слово: – Джакомо Нероне, вы предстали перед трибуналом по обвинению в дезертирстве из британской армии и в активном сотрудничестве с немецкими частями, действовавшими в окрестностях Джимелли деи Монти. – Положив бумагу на стол, Иль Лупо продолжил: – Перед тем как трибунал приступит к рассмотрению этих обвинений, мы готовы вас выслушать, если вы хотите что‑то сказать.
Нероне пристально посмотрел на него:
– Мои слова будут занесены в протокол?
– Естественно.
– Что касается дезертирства, то ваш суд не вправе обвинять меня в этом. Это дело британского трибунала. Вы можете только арестовать меня и передать британским частям.
Иль Лупо кивнул:
– Мы отметим ваше возражение, которое представляется мне небезосновательным, несмотря на то, что вы не можете доказать принадлежность к британской армии. Мы, однако, можем судить вас по второму обвинительному пункту.
– Я не признаю вашей юрисдикции и по этому пункту.
– На каком основании?
– Ваш суд – незаконный. Его члены не имеют соответствующих полномочий.
– Вот в этом я не могу согласиться с вами, – покачал головой Иль Лупо. – Партизанские группы действуют в тесном контакте с союзниками. Фактически они являются военными частями я имеют право вершить суд там, где ведут боевые действия. Такое право предоставлено им Объединенным командованием и Оккупационной администрацией в Италии.
– В этом случае, мне нечего сказать.
Иль Лупо вежливо кивнул:
– Хорошо. Мы, конечно, озабочены тем, чтобы восторжествовала справедливость. И дадим вам какое‑то время, чтобы приготовиться к защите. Мы оставим вас в этой комнате. Пришлем кофе и что‑нибудь из еды. Доктор Мейер назначается вашим защитником. Как председатель суда, я готов выслушать и внимательно изучить все ваши аргументы. Это ясно?
И тут Нероне улыбнулся:
– Несомненно. Я с удовольствием выпью кофе.
По знаку Иль Лупо охрана и трое сидевших за столом членов суда покинули комнату. Мейер отошел к плите и начал варить кофе. Нероне сел, Иль Лупо предложил ему сигарету, дал прикурить. Затем примостился на краешке стола.
– Значит, вам хватило глупости остаться?
– Я остался, – коротко ответил Нероне. – Зачем вновь возвращаться к этому?
– Вы заинтересовали меня, вот почему. Я в немалой степени восхищен вами. Но не могу представить вас в роли мученика.
– Вы обрекли меня на нее.
– А вы согласились.
– Да.
– Почему?
– Мне нравятся строки Евангелия, – мрачно пошутил Нероне. – Особенно последняя: «Совершилось».
– Вы… и ваше дело обречены.
– Что дело? Миллионы людей могли бы оказаться на моем месте. Возможно, и вы тоже. Дело всегда умирает. Сколько людей исцелил Христос? И много ли из них живы сегодня? Дело есть отображение сущности человека, его чувств, устремлений. Если оно продолжается, развивается, то не из‑за того, кто положил ему начало, но потому, что другие люди думают точно так же, и их движут те же чувства и устремления. Тому пример и ваша партия. Вы тоже умрете, знаете ли. Что тогда?
– Наше дело будет продолжаться, – в глазах Иль Лупо вспыхнул яркий огонь. – Будет продолжаться! Прежние государственные системы погибнут, уничтоженные своей же коррупцией, и народ сам станет себе хозяином. Это уже произошло в России. Скоро произойдет в Азии. Америку мы изолируем, Европу направим на путь истинный. Так будет, Нероне. Я, возможно, этого не увижу, но моя личность – ничто по сравнению с важностью нашего дела.
– Этим мы и отличаемся друг от друга, – мягко заметил Нероне. – Вы вот сказали, что вы – ничто. Я же не считаю себя простым винтиком… Что случится со мной, жизненно важно, потому что в глазах Бога я – вечность… Я! Слепой, слабый, неловкий, ошибающийся. Я был, есть, буду!
– Вы действительно в это верите? – взгляд Иль Лупо вонзился в него, как скальпель.
– Конечно.
– И умрете за это?
– Судя по всему, да.
Иль Лупо затушил сигарету и встал.
– Это чудовищная глупость, – в голосе слышалась непреклонная убежденность.
– Я знаю, – ответил Нероне. – Но глупости этой уже две тысячи лет. Интересно: сколько продлится ваша?
Но для Иль Лупо дискуссия закончилась. Он взглянул на часы.
– Мы выпьем кофе, а потом вы можете отдохнуть. Суд состоится в час дня. Вы намерены признать себя виновным или нет?
– Разве это имеет какое‑то значение?
– В общем‑то нет. И так все ясно. Казнь назначена на три часа.
Лицо Нероне затуманилось.
– Так долго ждать? Нельзя ли закончить побыстрей?
– К сожалению, нет, – вежливо ответил Иль Лупо. – Дело тут не в моей жестокости, но в политике. Будет меньше времени для выражения недовольства и демонстраций. Пока они все обговорят и начнут приходить к какому‑то решению, наступит время ужина. Надеюсь, вы меня понимаете?
– Можете не сомневаться.
Мейер принес кофе, хлеб, сыр. Они сели за стол и позавтракали, словно члены одной семьи.
– Между прочим, – спросил Иль Лупо, когда они поели, – вы не собираетесь произносить речь перед казнью?
Нероне покачал головой:
– Ни разу в жизни не произносил речей. А что?
– Я рад, – облегченно вздохнул Иль Лупо. – Иначе мне пришлось бы отдать приказ избить вас перед тем, как выводить к людям. Ваш героизм мне абсолютно не нужен.
– Я не герой, – ответил Нероне.
И тут с ним заговорил Мейер, впервые после того, как Джакомо привели под конвоем.
– Если ты хочешь побыть один, уйди в другую комнату. Тебя там никто не потревожит. Я позову, когда соберется суд.
Нероне благодарно взглянул на него:
– Спасибо, Мейер. Ты был хорошим другом. Я буду помнить тебя.
Он встал и прошел в смежную комнату, закрыв за собой дверь. Иль Лупо и Мейер переглянулись.
– После казни считай себя свободным от службы, Мейер. И я советую тебе уехать отсюда, хотя бы на какое‑то время. Ты не создан для таких дел.
– Я знаю, – глухо ответил Мейер. – Мне недостает веры, ни в одно, ни в другое…

– …А дальше? – спросил Блейз Мередит.
Мейер печально вздохнул:
– Дальше все просто. Его судили и признали виновным. Отвели к старой оливе, привязали и расстреляли. В присутствии всех, даже детей.
– И Нины?
– И ее тоже. Она подошла к нему, поцеловала и отступила назад, в толпу. Даже когда начали стрелять, Нина не произнесла ни слова. Но осталась, когда ушли другие. И все еще стояла у оливы до позднего вечера, пока мы не пришли, чтобы снять его с дерева и похоронить.
– Кто хоронил его?
– Ансельмо, графиня, двое крестьян из деревни, Нина… и я.
Блейз Мередит нахмурился:
– Я этого не понимаю.
– Что тут понимать? Трое из нас хотели бы ненавидеть Нероне, но в конце концов, устыдясь, мы полюбили его.
– И тем не менее, – настаивал Мередит, – когда я приехал, вы все боялись Джакомо.
– Я знаю, – прошептал Мейер. – Любовь – самое ужасное, что есть на свете.

Уже после одиннадцати Блейз Мередит вышел из дома доктора и направился к вилле. Ранее Мейер показал ему последнее письмо Нероне и отдал все остальные бумаги. Они пожелали друг другу доброй ночи, и священник зашагал по вымощенной булыжником мостовой, в сером свете луны.
Одиночество и отстраненность овладели им, похоже, он оказался вне собственного тела, в незнакомом месте, в другом времени. Исчезли сомнения, душевные терзания, осталось только безмерное спокойствие. Бури бушевали вокруг, он же блаженствовал, словно попал в глаз тайфуна, где ничто не нарушало тишину и покой.
Как Джакомо Нероне, он преодолевал последние метры своего пути. Как Нероне, знал о близости смерти, неистовой, неизбежной, но короткой, как заход солнца. Он боялся ее, но шел к ней, на своих ногах, приняв окончательное решение.
Мередит приблизился к железным воротам виллы, прошел мимо них, все дальше и дальше в гору, к месту расстрела Джакомо Нероне, маленькому плато, где старая олива стояла, как крест, черная тень на фоне белой луны. Подойдя к давно засохшему дереву, он опустил сверток с бумагами на землю и с гулко бьющимся сердцем прислонился к стволу, чувствуя кожей шершавость коры. Поднял руки, положив их на узловатые ветви.
Джакомо Нероне стоял точно так же, но привязанный к дереву и с полоской черной ткани поверх глаз. Теперь наступил черед Блейза Мередита, сухого чиновника из Дворца конгрегации. Его тело застыло, лицо окаменело, пока он собирался с силами, чтобы привести себя к смирению. Казалось, прошла вечность, прежде чем слова сорвались‑таки с его губ:
– …Возьми меня, о Господи! Сделай из меня, что пожелаешь… чудо или посмешище! Но отдай мне мальчика… ради его отца!
И все, конец! Человек вверил себя в руки своего создателя. Пора домой. В постель, но не для сна. Время его истекало. А до утра предстояло прочесть бумаги Джакомо Нероне и написать письмо Аурелио, епископу Валенты.

ГЛАВА 14

Блейза Мередита, законника, записи Нероне во многом разочаровали. Они практически не касались жизни Джакомо, его деяний и смерти в Джимелло Миноре.
То, что нашел в них Альдо Мейер, – мучительное просветление, путь к человеку, которого он знал когда‑то, сначала ненавидел, а потом полюбил, – иначе виделось адвокату дьявола.
Блейз Мередит читал писания сотни святых и давно сжился с их муками, откровениями, страстными излияниями чувств. В них легко прослеживался переход от очищения к просветлению, а от просветления – к непосредственному слиянию с Богом в молитве. Теперь он искал ортодоксальность, соответствие догмам церкви, как искал бы то же самое каждый следователь и эксперт после представления первичных доказательств на суд епископа.
Для биографа, драматурга, проповедника главное – индивидуальность человека. Его причуды, странности, выдающиеся способности. Но для церкви, для теологов и инквизиторов выражающих ее интересы, важность заключалась в другом – увидеть в кандидате в святые христианина, определить, сколь полно он соответствует прототипу – самому Христу.
И той ночью Блейз Мередит углубился в беспристрастное анатомирование лежащих перед ним записей. Но даже он не смог избежать влияния автора – живой человек рвался с пожелтевших листов, исписанных уверенным мужским почерком.
Записи были разрозненными: фрагменты раздумий, оставленные на бумаге человеком, разрывающимся между исповедью и действием, стремящимся придать большую четкость своим мыслям и уяснить, что же он хочет доказать. И Мередит представил себя на его месте, поздней ночью, в маленьком каменном домишке… С болью в животе, но в полном единении с окружающим миром, накануне долгого молитвенного бдения, все более и более заменяющего сон.
И тогда записи обрели определенный ритм и целостность. И оборвались, как оборвалась жизнь человека, писавшего их, с достоинством, в спокойствии и удовлетворенности содеянным.

«…Я пишу из естественной потребности человека выразить себя, даже на чистом листе бумаги, потому что мысли мои давят на меня тяжелым грузом и я не могу переложить его на женщину, которую люблю. Она проста и великодушна. Она все выдержит, но человек должен сам расплачиваться за свои грехи и не может взять взаймы отпущение, дарованное другому…
…Родиться в лоне церкви, – я могу говорить только о своей церкви, не зная другой, – тяжкая ноша и утешение. Ноша проявляется первой. В обрядах, запрещениях и, позднее, в вере. Утешение приходит потом, когда человек начинает задавать вопросы и может получить ответ на любую проблему существования. Откройся вере, прими первый постулат, и все встанет на свои места. Можно грешить, но грешить внутри упорядоченной системы. И своим строением она движет человека к покаянию. В ее пределах человек чувствует себя свободным, ему гарантируется безопасность и покой до тех пор, пока он верит в первый постулат…
…Зачастую католики завидуют неверующим, а проистекает это от того, что тяжела ноша веры и начинает гнуться каркас системы. И возникает чувство, что их обманули, как возникло оно у меня. Они спрашивают, почему случайность зачатия должна превращать прелюбодеяние в грех для одного и приятное развлечение для другого. Столкнувшись с последствиями веры, они начинают сомневаться в ней самой. И некоторые отвергают ее в конце концов, как сделал я, когда окончил Оксфорд…
…Быть католиком в Англии – все равно, что идти по узкой тропе, хотя рядом лежит куда более широкая дорога. Те, кто, как и я, принадлежит к древнему роду, ведет его от Стюартов, могут ссылаться на веру, как историческое чудачество. Точно так же в других семьях относятся к пристрастиям, к женщинам, скачкам, азартным играм. Но, когда наступает кризис, этого недостаточно. Рано или поздно приходится возвращаться к первому постулату веры. Отвергая его, теряешь дорогу…
…Я заблудился давным‑давно, хотя и не подозревал об этом. Без веры человек свободен, и поначалу это приятное чувство. Молчит совесть, нет никаких ограничений, кроме общепринятых законов, а они достаточно гибки, чтобы в большинстве случаев не мешать делать то, что хочется. И только позднее подступает ужас. Человек свободен, но свободен в хаосе, необъясненном и необъяснимом мире. Свободен в пустыне, где нет другого пути, кроме как вовнутрь к самому себе. И нет у тебя прочной основы, кроме маленького осколка собственной гордости, который есть ничто и покоится ни на чем… Я задумываюсь, вот я есть. Но кто я? Случайное стечение обстоятельств, ничем не обусловленных…
…Я долго пытался понять, почему же дезертировал из армии. Я не придавал своему поступку моральной значимости. Действие клятвы верности стране обрывается обращением к Богу. Но в моем случае никакого Бога не было. Если я решил рискнуть свободой и репутацией и нарушить закон, что вело к серьезному наказанию, то сделал я это по собственной воле. Хорошо, конечно, что мне удалось избежать наказания, но тогда‑то я не руководствовался этими мотивами. Я действовал инстинктивно – таковой оказалась моя неадекватная реакция на поступок, противоречивший моему естеству. Но, если исходить из того, во что я верил в то время, не было у меня никакого естества. Я родился, как все, искорка, вылетевшая из горна, и, если бы эта искорка потухла, никто бы этого и не заметил. Я уже заблудился… И мог лишь углубляться в окружавшую меня тьму…
…Потом появилась Нина. Я проснулся рядом с ней, как просыпается человек при первом солнечном луче. Акт любви, как и акт веры, – полная капитуляция… И там, и тут ты отдаешь все, что имеешь. Так, во всяком случае, было и со мной. Я не могу сожалеть что полюбил Нину, потому что любовь не зависит от ее проявлений… только мое проявление любви вошло в противоречие с нравственными законами. Об этом я сожалею, в этом сознался на исповеди и молился, чтобы получить прощение. Но даже в грехе акт любви, если он наполнен любовью, осенен Богом. Его исполнение, возможно, и ошибка, но его суть не изменилась, и суть его – в созидании, общении, великолепии…
Именно великолепие моей капитуляции перед Ниной и ее – передо мною позволило мне впервые понять, как человек отдает себя Богу, если Бог существует. Мгновение, любви есть мгновение слияния души и тела, и акт веры – взаимный и безоговорочный…
У Нины есть Бог, у меня его нет. Она в грехе, но внутри упорядоченной системы. Я – вне греха, но окружен хаосом… Но в ней я увидел все то, что отверг, в чем нуждался более всего, однако отринул от себя. Из‑за этого наш союз ущербен, и придет день, когда она это поймет и, возможно, возненавидит меня…
…Как человек возвращается к вере из неверия? Из греха – это легко, на то есть покаяние. Нашкодивший ребенок возвращается к Отцу, потому что Отец все еще здесь, их отношения не порушились. Но в неверии нет Отца, нет отношений. Человек идет из ниоткуда в никуда. Самые благородные поступки лишены смысла. Я пытался служить людям. Я служил им, Но кто были эти люди? Кто был я?
…Я пытался убедить себя, что должно, должно быть начало, как подкидыш уверяет себя, что и у него был отец. А как же иначе, у всех детей есть отцы. Но кто он был? Как его звали? Как он выглядел? Любил ли меня или забыл навеки? Вот когда познал я настоящий ужас, и, оглядываясь назад, от моей нынешней защищенности я дрожу, покрываюсь потом и неистово молюсь: «Прижми меня к себе. Никогда не отпускай. Не прячь от меня Своего лица. Как страшно во тьме!»
…Как я пришел к Нему? Он один знает. Я искал Его и не мог. найти. Я молился Ему, мне не известному, а Он не отвечал. Я плакал по ночам, утеряв Его. Напрасные слезы и бесплодная скорбь. А потом, в один день, Он вновь оказался рядом…
…Казалось бы, это событие. Хорошо бы сказать: «В таком‑то месте, в такое‑то время, таким‑то образом произошло мое возвращение к религии. Добрый человек заговорил со мной, и я стал добрым. Я увидел акт творения в лице ребенка и поверил». Ничего такого не было. Он был рядом. Я знал, что Он рядом, что Он создал меня и по‑прежнему любит меня. Я не слышал слов, вокруг не летели камни, не гремел гром, но я обрел Отца, и Он узнал меня, и мир стал домом, который Он построил для меня. Я родился католиком, но до сего момента не понимал значения словосочетания «дарование веры». Потом, что я мог, как не сказать: «Вот он я, веди меня, делай со мной все, что пожелаешь. Но, пожалуйста, оставайся со мной навсегда…»
…Обращение… Я помню шутки, которые мы отпускали, комментируя повышение рождаемости после валлийских праздников возрождения веры. Нет ничего разнузданного в смене вероисповедания. Эмоции налицо, радость, благодарность, облегчение, но это – реакция. Само же действо – решение воли, прийти к которому человеку можно помочь, но заставить принять – никогда. Восторг же – следствие достижения цели. Забавно, что Нина поняла это сразу, без вопросов и разъяснений, когда Мейер пытался разложить все по полочкам, словно речь шла о слабительном, после приема которого сразу легчает…
…Я боюсь за Альдо. В его скептической честности немало достоинств, но я не знаю, что произойдет, когда он попадет под начало других. Есть разница между двумя абсолютистскими течениями – церковью и коммунизмом. Церковь понимает сомнения и учит, что вера – есть дар, который нельзя получить за какие‑либо поступки или заслуги. Коммунизм же не признает сомнений и утверждает, что веру можно насадить, как условный рефлекс… На сегодня это так, но условный рефлекс не дает ответа на вечные вопросы: Откуда? Куда? Почему?
…Особо волнует меня, как загладить вину. Я изменился. Изменяюсь. Но не могу изменить содеянного. Обида, несправедливость, ложь, прелюбодеяние, отвергнутая любовь… Исходящие от меня, оказывавшие и оказывающие влияние на жизнь других. Теперь я жалею их, но одной жалости недостаточно. Я обязан в полной мере возместить нанесенный мною ущерб. Но как? Сейчас зима. Нет дороги ни вперед, ни назад. Я – пленник маленького мирка, который я сам и нашел. Я могу лишь сказать – когда путь откроется, я сделаю все, что потребуется от меня. Но откроется ли путь? С уверенностью можно говорить только о настоящем. Почему я так боюсь? Потому что покаяние – только начало. Надо платить долги. Я прошу просветить меня, молюсь в смирении, но ответ неясен. Я могу жить только в настоящем…
…Мейер смеется надо мной. Указывает, что толку от моих добрых дел – чуть. Больные умрут, а голодные завтра оголодают вновь. И тем не менее Мейер сам инстинктивно делает то же самое. Почему? Такие, как Мейер, сомневаются в существовании Бога и, следовательно, сомневаются во всем, кроме рациональных отношений между людьми. И все же я вижу, что Мейер отдает себя всего, без остатка. Человек, творящий добро, пребывая в сомнении, должен обладать большими достоинствами, чем тот, кто защищен верой…
…Нина говорит мне, что я худею. Я мало ем, мало сплю и молюсь допоздна. Я стараюсь объяснить, как пропадает потребность в еде и сне по мере того, как человек проникается близостью к Богу. Вроде бы она понимает это лучше, когда я привожу сравнение с ней: у нее слабеет плотское желание, потому что в ее чреве растет ребенок… Я спрашиваю: как быть со свадьбой? Телом мы теперь врозь, но близки сердцем и душой. Но у меня предчувствие, что я не смогу держать под контролем уготованное мне, и по этой причине свадьба может оказаться несправедливостью по отношению к Нине. Жестокой несправедливостью. Я готов сделать то, что необходимо. Я уже сказал ей, что она имеет право решать, но мне кажется, что пока лучше подождать… Я столько получил за последние месяцы – любовь, счастье, душевное утешение. За все это мне придется платить. Я еще не знаю, какую плату запросят у меня. Я молюсь и стараюсь подготовиться…
…Отец Ансельмо тревожит меня. Я поссорился с ним и сожалею об этом. Злость ничего не решает. Я должен понимать, что священник – такой же человек, принявший церковный сан. Профессия священника не зависит от индивидуальных достоинств отца Ансельмо. Он несет свой крест, груз одной ошибки, многократно возросший от ее последствий. Но даже в грехе есть элемент любви, то есть добра, который я знаю, нельзя презирать. Обет безбрачия священников установлен издревле, но не является атрибутом веры. Обет безбрачия имеет свои положительные стороны, но нельзя судить слишком жестоко, когда человек не выдерживает возложенной на него ноши. Некоторым нищета открывает дорогу к святости. Других толкает к осуждению на вечные муки. Если б я смог поговорить с отцом Ансельмо как друг… Но это другая проблема, стоящая перед священником. Он привык направлять верующих, но не принимать от них совета. Это недостаток всей системы…
…Сегодня я встретил человека, называющего себя Иль Лупо. Странно, как быстро и легко мы поняли друг друга! Я верю в Бога. Он верит, что Бога нет. Однако последствия каждой веры одинаково суровы и неизбежны. Он честен в том, во что верит. Он полагает, что я также честен в своей вере. Он знает, что наше сосуществование невозможно. Один должен уничтожить второго. Он – король в этом мире, ему дана власть над жизнью и смертью. Что я могу противопоставить ему? Христос сказал, что его царствие – не этот мир. Я могу поднять на борьбу крестьян, Могу организовать сопротивление отряду Иль Лупо. Но ради чего? Братоубийство не есть христианство. Из пуль не вырастет любовь… Иль Лупо хотел бы, чтобы я спорил и сопротивлялся. Я не должен спорить. Я должен принять то, что мне выпадет. Но я боюсь за Мейера. Он слишком мягок для такого окружения. Я должен постараться показать ему то, что увидел сам. Потом он будет страдать. Груз сомнений тяжел для честного человека…
…У меня есть сын, и мальчик слеп. Горе Нины камнем висит на мне. Теперь я понимаю, как легко впасть в ересь, ибо нет сил смотреть на боль и зло, проявляющиеся в создании, единственным творцом которого является всемогущий Бог. Черное для меня время. Словно вновь окружила меня тьма, и в отчаянии я молюсь и приникаю к Отцу нашему, говоря: «Я не могу понять, но я верую! Помоги мне не отступиться!..»
…Если вера может сдвинуть горы, она может сделать зрячими слепые глаза. Если Бог того пожелает. Но как мне узнать: чего Он желает? Заговори со мной, о Боже, ради спасения Твоего сына… Амен…

Записи продолжались, и Блейз Мередит внимательно прочитал их до конца. Налицо полное соответствие с догматами веры, соответствие разума, сердца, воли. И капитуляция, когда человек отказывается от любой материальной поддержки, надеясь лишь на веру, надежду, любовь, отдавая себя в руки, сотворившие его.
На последней странице Джакомо Нероне написал свой некролог: «…Если после моей смерти кто‑либо прочтет написанное мною, пусть знает он обо мне:
Я родился в вере, я потерял ее, но рука Господа вернула меня назад.
Все мои дела побуждены Им. Моей заслуги в них нет.
Я любил женщину и стал отцом сына, и я люблю, и буду любить их вечно.
Тех, кому я причинил боль, умоляю простить меня.
На тех, кто убил меня, я укажу Богу, как на братьев, которых любил.
Те, кто забудет меня, поступят хорошо. Те, кто помнит меня, я прошу молиться за душу
Джакомо Нероне, который умер,
веря в Господа
нашего».
Блейз Мередит опустил пожелтевший лист на покрывало, откинулся на подушку и устало закрыл глаза. Теперь он со всей определенностью знал, что его поиски подошли к концу. Он заглянул в жизнь человека, и она легла перед ним, как длинная, извивающаяся река, текущая к морю. Он заглянул в душу человека и увидел, как она росла, словно дерево, от черноты земли к сияющему в небе солнцу.
Он увидел плоды этого дерева: мудрость и любовь Нины Сандуцци, человечность Альдо Мейера, неохотное раскаяние отца Ансельмо. Хорошие плоды, благословлённые Богом. Но не все они еще вызрели. Некоторые могли засохнуть на ветви, другие упасть зелеными и сгнить по недосмотру садовника. А садовник‑то он, Блейз Мередит.
Он начал молиться за Анну де Санктис, Паоло Сандуцци и Николаса Блэка, которые ушли в ту же пустыню, по которой блуждал Джакомо Нероне. Но прежде чем он успел закончить молитву, боль скрутила его, в горле заклокотала кровь и желчь.
Много позже, ослабевший, с кружащейся головой, он дотащился до письменного стола и дрожащей рукой начал писать:
«Господин мой епископ!
Я тяжело болен и опасаюсь, что умру прежде, чем успею составить полный отчет о результатах моего расследования. Несмотря на прогнозы специалистов, я чувствую, что жизнь покидает меня, и меня печалит мысль о том, как мало мне осталось времени. Я, однако, хочу, чтобы Ваша светлость знали, что я смирился перед Богом, как вы и ожидали, и смерть уже не пугает меня.
Первым делом позвольте сообщить Вам, что я выяснил. Я более чем уверен, что свидетельские показания тех, кто лично знал Джакомо Нероие, и обнаруженные мною его записи ясно указывают, что он был верным слугой Господа и умер в вере, приняв мученическую смерть. Что решит суд – вопрос другой, возможно, не все доказательства будут признаны каноническим законом, но перст божий указал на Джакомо Нероне, и исходившая от него благодать все еще живет в знавших его людях.
Главными свидетелями Вашей светлости станут доктор Альдо Мейер и Нина Сандуцци. Показаниями последней засвидетельствовано исцеление, которое может считаться чудесным, хотя определенные сомнения у меня остаются. Записи Джакомо Нероне, которые я посылаю Вам вместе с письмом, несомненно, подлинные и, с моей точки зрения, являются веским подтверждением героической святости их автора.
Признаюсь Вам, Ваша светлость, что на текущий момент меня более заботит не порученное мне дело о приобщении к лику блаженных, но состояние души некоих жителей Джимелло Миноре.
Я переговорил с отцом Ансельмо и взял на себя смелость объявить ему, что Ваша светлость примите его раскаяние, если он отселит Розу Бензони в другую комнату его же дома. Мне жаль отца Ансельмо. Для него, нищего и довольно невежественного человека, все упирается в деньги и обеспеченную старость. Я обещал ему сто тысяч лир из моего наследства и дал денег, чтобы он купил кровать и все необходимое для отселения Розы в отдельную комнату. Похоже, я не успею оформить требуемые документы. Могу я рассчитывать, что Ваша светлость уладите все формальности? Мысль о том, что я подведу отца Ансельмо, непереносима для меня.
Очень тревожат меня отношения графини де Санктис, Паоло Сандуцци – сына Джакомо Нероне – и английского художника, гостя графини. Мне не хотелось бы вдаваться в детали, и, к сожалению, Вы мало что можете сделать. Я поручил их покровительству Бога и просил Его принять мое смирение как плату за спасение их душ. Завтра я надеюсь предпринять более активные действия, но я так слаб и болен, что не уверен, удастся ли мне подняться с постели.
Я хочу попросить о двух услугах, которые, я надеюсь, не обременят Вашу светлость. Во‑первых, написать Его преосвященству, кардиналу Маротте, объяснив мое положение и извинившись за то, что моя миссия, судя по всему, не удалась. Передайте ему мои наилучшие пожелания и попросите вспомнить меня в молитве. Во‑вторых, я хочу, чтобы Вы разрешили похоронить меня в Джимелло Миноре. Ранее я хотел быть похороненным в церкви Его преосвященства, но Рим далеко, а здесь впервые я почувствовал себя человеком и священником.
Уже поздно, мой господин, и я очень устал. Я не могу больше писать. Простите меня и, в милосердии своем, помолитесь за мою душу.
Верный слуга Вашей светлости во Христе,
Блейз Мередит».
Он сложил письмо, запечатал в конверт и бросил его на стол. Затем доковылял до кровати и спал, пока солнце не поднялось высоко над зелеными лугами.

Паоло Сандуцци работал на огороде. В ограждении террас появились прорехи, через которые во Время сильных ливней сносило плодородную землю. В горах землей дорожили, и старый садовник показал Паоло, как нужно смешивать известь с черным вулканическим песком из реки, как заполнять трещины раствором, уплотнять и заглаживать его мастерком.
Мальчик с удовольствием осваивал новое дело, довольно посвистывая под лучами жаркого солнца. Известь жгла ему пальцы, кожа становилась грубой на ощупь, но он этим только гордился – его руки превращались в руки мужчины. И садовник, похоже, был им доволен. Иногда он останавливался рядом, называл ему те или другие растения, объяснял, почему гусеницы едят одни и избегают другие.
На кухне же, когда все слуги садились за длинный стол, старик защищал его от насмешек женщин, которые обсуждали на все лады, что произойдет, если девушки решат, что он уже созрел, как мужчина, и доберутся до него. Не смеялась лишь толстуха Агнес, повариха. Она накладывала ему двойную порцию макарон, а после еды совала в карман кусок сыра или апельсин.
Ему нравилась его новая жизнь. Крыша над головой, работа, дружелюбные люди вокруг, а в конце месяца в кармане зашуршат лиры, которые он отнесет матери. Подзабылось даже желание увидеть Рим. Графиня больше не заговаривала с ним, художник оставил в покое. Он уже не так боялся их, и в его дневных грезах они мирно уживались с фонтанами, девушками в туфельках и сверкающими автомобилями на улицах Рима.
Он грезил и сейчас, заполняя большую трещину раствором, но внезапно его грезы обернулись явью.
– Паоло! – послышался за спиной нежный голос графини. – Я хочу поговорить с тобой.
Он тут же вскочил, выронил мастерок, повернулся к ней – загорелый, с грязными руками, со струйками пота, бегущими по телу.
– Да, синьора! К вашим услугам.
Она быстро огляделась, словно хотела убедиться, что они одни.
– Завтра, Паоло, я собираюсь уехать в Рим. Я нездорова и должна показаться моему доктору. Я беру с собой Зиту и Пьетро, чтобы они приглядывали за моей квартирой, и подумаю над тем, чтобы взять с собой и тебя.
От изумления Паоло лишился дара речи. У него даже отвисла челюсть.
– Чего ты так удивляешься? Я же обещала тебе, не так ли? И ты хорошо работаешь.
– Но… но…
– Но ты мне не веришь? Так вот, это правда. Единственное, мы должны спросить разрешения у твоей матери. Скажи ей, что ты уезжаешь на два месяца, и каждый месяц она будет получать часть твоего жалования. Это ясно?
– Да, синьора! – воскликнул Паоло.
– Скажи ей, что поедут также Пьетро и Зита, и Пьетро будет обучать тебя тому, что умеет сам.
– Хорошо, синьора. Но…
– Что «но», Паоло?
Он не сразу нашел нужные слова:
– Моя… моя мать не любит англичанина, синьора Блэка. Она может не отпустить меня.
Веселым смехом графиня разогнала его страхи:
– Скажи матери, Паоло, что синьор Блэк остается здесь, поработать. Поэтому я и увожу тебя. Мне кажется, вам лучше не видеться.
– Когда… когда я могу сказать ей?
– Если хочешь, прямо сейчас. Только вернись на виллу и дай мне знать, что она ответила.
– Благодарю, синьора. Тысячу, тысячу раз благодарю!
Он схватил рубашку, натянул ее на себя и по каменистой тропе побежал к железным воротам. Анна‑Луиза де Санктис с улыбкой смотрела ему вслед, наслаждаясь его детской стремительностью. «Должно быть, – думала она, – столь же приятно и матери провожать взглядом выросшего сына, когда наступает осень семейной Жизни, страсть притупляется, а муж становится скорее спутником жизни, а не пылким любовником».
Неожиданно, но очень отчетливо, она сознала, что натворила – всю мерзость, всю грязь, в которые втянул ее Николас Блэк. Так отчетливо, что дрожь пробежала по телу. Графиня повернулась и медленно побрела к вилле. И у самого крыльца столкнулась с Блейзом Мередитом, выходящим из дома с папкой для бумаг.
Он поздоровался, она же в ужасе смотрела на него. За одну ночь священник неузнаваемо изменился. Щеки провалились, горящие, как красные уголья, глаза глубоко запали, кожа пожелтела, спина согнулась, словно на его плечи взвалили тяжелую ношу, руки дрожали.
На мгновение Анна‑Луиза забыла о собственных терзаниях:
– Монсеньор! Вам плохо?
– К сожалению, очень, – ответил он. – Я думаю, времени мне осталось совсем немного. Не смогли бы вы прогуляться со мной?
Она хотела резко отказаться, уйти в свою спальню, где ждал ее пузырек с таблетками, но Мередит взял графиню под руку и увлек в сад.
– Я видел юного Паоло, бегущего к воротам. Мне показалось, он очень взволнован.
– Да… взволнован. Завтра я собираюсь взять его в Рим, если его мать разрешит ему поехать со мной.
– Мистер Блэк тоже едет?
– Нет. Он остается здесь.
– Но потом присоединится к вам, не так ли?
– Я… я не знаю, какие у него планы.
– Знаете, – устало, но без тени сомнения возразил Мередит. – Знаете, моя дорогая графиня, потому что планы эти вы строили вместе. Чудовищные планы. Чудовищные для вас и для него… и для мальчика. Почему вы это сделали?
Она шла как во сне. И слова вырвались помимо ее воли:
– Я… я не знаю.
– Все еще хотите отомстить Джакомо Нероне?
– Значит, вам известно и это?
– Да, известно.
Теперь это не имело значения. Как и все остальное. Он мог спрашивать, о чем угодно, и она дала бы ответ на любой вопрос, потому что твердо решила потом подняться наверх, лечь в ванную, проглотить пригоршню таблеток и уже не проснуться. Она выдержит последнее, ужасное испытание. И все окончится.
Но следующие слова Мередита вернули ее к реальности. Она ожидала бы услышать их от Мейера, но не от священника, отмеченного печатью смерти. В устах Мейера им, однако, чего‑то бы недоставало: задушевности, нежности, любви? Точного ответа дать она не могла.
– Знаете ли, моя дорогая графиня, Италия не подходит таким женщинам, как вы. Это страна солнца, агрессивности во всем, что связано с продолжением рода человеческого. Примитивная и страстная. Мужчина здесь – венец творения. Женщина, нелюбимая, неудовлетворенная, бездетная, – предмет насмешки для других и вечная мука для себя. Вы – страстная женщина. Вам необходима любовь, любовь во всех ее проявлениях, в том числе и плотских. Необходимость эта словно околдовала вас, даже привела к предательству. Вы стыдитесь этого, но можете совершать еще худшие поступки, потому что не знаете, как найти другой путь… Это так?
– Да.
Более она не сказала ничего, но могла бы добавить: «Я все это знаю, прекрасно знаю, лучше вас. Но знать – недостаточно. Куда мне идти? Что делать? Как найти то, что мне нужно?»
Мередит продолжал, и голос его теплел с каждым словом:
– Я мог бы посоветовать вам молиться, и это не худший выход, потому что рука Господа проникает и в тот ад, который мы создаем для себя сами. Я бы мог предложить вам исповедаться, и это неплохая идея, потому что вы выйдите из исповедальни с чистой совестью, в мире с Богом и с собой. Но едва ли это решение будет всеобъемлющим. Страх, неудовлетворенность, одиночество не покинут вас.
– Что же мне тогда делать? Скажите мне! Ради Бога, скажите!
Мольба так и вырвалась из нее. И Мередит ответил спокойно и рассудительно:
– Вам надо на какое‑то время покинуть это место. Уехать отсюда. Но не в Рим. Это жестокий город. Возвращайтесь в Лондон и поживите там. Я дам вам письмо к моему коллеге из Вестминстера, и тот свяжет вас со специалистом, который займется вашими проблемами – души и тела. Пусть он полечит вас. Не ждите быстрых результатов. Походите по театрам, заведите новых друзей, возможно, вас заинтересует благотворительная деятельность… Быть может, вы встретите мужчину, который не только будет спать с вами, но женится и полюбит вас. Вы же очень привлекательны, особенно, когда улыбаетесь.
– А если я его не найду? – в голосе слышались панические нотки.
– Позвольте сказать вам что‑то очень важное, – продолжил Мередит. – Одиночество – не такая уж новинка. Рано или поздно оно приходит ко всем. Умирают друзья, родные. Любовники, мужья. Мы стареем, начинаем болеть. А предельное абсолютное одиночество – это смерть, ждать которую мне осталось совсем недолго. И нет таблеток, чтобы излечить ее. Нет заклинаний, чтобы отогнать прочь. Одиночества не избежать никому из нас. Если мы попытаемся ускользнуть от него, то можно прямиком угодить в ад. Если мы примиримся с ним, если будем помнить: таких, как мы, миллионы; если постараемся помочь и утешить их, а не себя, в конце, возможно, и выяснится, что мы больше не одиноки. Что мы в новой семье, семье человека, отец которого – Бог… Если вы не возражаете, давайте присядем. Я… я очень устал.
Теперь пришла ее очередь взять его под руку и подвести к маленькой каменной скамье под кустами жимолости. Мередит сел, а Анна‑Луиза смотрела на него в изумлении и с жалостью, которую ранее испытывала лишь к себе.
– Как вы смогли все это понять? – спросила она после долгой паузы. – Я никогда не слышала таких речей от священника.
Бескровные губы изогнулись в усталой улыбке:
– Люди требуют от нас слишком многого, графиня. Мы тоже люди. Некоторые из нас очень глупы, и вся жизнь уходит на то, чтобы осознать самые азы.
– Вы – первый человек в моей жизни, который хоть как‑то помог мне.
– Вы встречались не с теми людьми, – ответил Мередит, чуть улыбнувшись.
Улыбнулась и Анна‑Луиза, и только тут Мередит понял, какой же она была красавицей.
– Вы… смогли бы вы выслушать мою исповедь, святой отец?
Мередит покачал головой:
– Еще не время. Я думаю, вы еще не готовы.
Она обиженно нахмурилась, на ее лице отразился страх.
– Исповедальня – не кушетка психоаналитика, – пояснил Мереднт, – не средство для познания себя, когда очищением памяти достигается улучшение здоровья. Исповедь – это судебный процесс, в котором даруется прощение в обмен на признание вины и обещание раскаяния и исправления. Первая часть для вас проста – вы практически прошли ее. Но ко второй вы должны подготовиться молитвой и самодисциплиной. И пора начинать заглаживать причиненное вами зло.
Она с тревогой взглянула на Мередита:
– Вы имеете в виду Ники… мистера Блэка?
– Я имею в виду вас, дорогая графиня… ваши собственные желания, вашу ревность к Нине Сандуцци и ее сыну. Что же касается мистера Блэка… – Он помолчал, глаза его затуманились, рот превратился в узкую полоску. – Я поговорю с ним сам. Но боюсь, он не станет меня слушать.

ГЛАВА 15

В деревне Паоло Сандуцци столкнулся с матерью. Она стояла у кузницы и разговаривала с женой Мартино. Тут же была и Розетта, в новом платье: ей предстоял первый визит на виллу. Нина удивилась, увидев сына:
– Что это ты тут делаешь? Ты же должен работать! Куда ты бежал?
– Сегодня я могу не работать, – затараторил мальчик. – Графиня сказала мне, что я еду в Рим. Она велела спросить тебя и сказать, что едут Пьетро и Зита и меня будут учить на…
– Постой‑ка! – оборвала его Нина Сандуцци. – И начни сначала. Кто сказал, что ты едешь в Рим?
– Графиня. Ей надо показаться доктору. Она вернется через два месяца.
– И она хочет взять тебя с собой?
– Да.
– Почему?
– Ей же нужны слуги.
– Ты – садовник, сынок. В Риме у нее садов нет.
Мальчик насупился:
– Все равно, она хочет взять меня с собой. И послала к тебе за разрешением.
Женщины понимающе переглянулись.
– Тогда ты можешь вернуться и сказать ей, что не поедешь. Я знаю, кто хочет видеть тебя в Риме, и это отнюдь не графиня.
– Все совсем не так! Она просила сказать тебе, что англичанин остается здесь.
– Надолго ли? – в Нине начала закипать злость. – На неделю, максимум, на десять дней. А потом он запакует чемоданы и отправится в большой город, к тебе, мой дорогой Паоло! Такой хитростью не обманешь и младенца. Ты никуда не поедешь! Я – твоя мать, и не разрешаю тебе ехать.
– А я все равно уеду!
Она подняла руку и отвесила ему затрещину.
– Когда ты станешь мужчиной, сможешь сам заплатить за проезд и найти работу, – пожалуйста! Если графиня спросит меня, я скажу ей то же самое. А если она не поймет, попрошу доктора связаться с полицейским участком в Джимелло Маджоре. Это успокоит англичанина. А теперь будь хорошим мальчиком, забудь об этом.
– Не собираюсь я ни о чем забывать! Она попросила меня, и я согласился. Я хочу в Рим. Она – госпожа, а ты – никто. Ты просто… просто шлюха святого!
Паоло развернулся и побежал по улице. Нина Сандуцци смотрела ему вслед с каменным лицом. Жена Мартино переминалась с ноги на ногу.
– Он не понимает, что говорит. Он же еще ребенок. Повторяет чужие слова.
– Его отец был святым, – Нина тяжело вздохнула. – А он хочет стать femmenella.
– Вовсе нет! – воскликнула Розетта. – Он совсем мальчик, И не знает, чего хочет. Я приведу его обратно и заставлю извиниться.
И, прежде чем ее мать успела возразить, помчалась за Паоло.

На залитой солнцем лужайке Николас Блэк наводил последний лоск на картину с Паоло Сандуцци, распятым на старой оливе. Услышав шаги Мередита, он поднял голову.
– А, доброе утро, Мередит. Надеюсь, вы спали хорошо?
– Спал я так себе. Не помешаю?
– Нет, конечно. Последние мазки. Не хотите ли взглянуть? Мне кажется, пока это моя лучшая картина.
– Благодарю.
Мередит обошел мольберт. Художник ухмыльнулся, заметив, как изменилось его лицо.
– Вам нравится, Мередит?
– Это богохульство, мистер Блэк, – холодно ответил священник.
– Все зависит, естественно, от точки зрения. Для меня это символ. Я назову ее «Знак противоречия». Удачное название, не так ли?
– Разумеется. – Мередит отступил от картины на пару шагов. – Я пришел сказать вам, мистер Блэк, что графиня и Паоло Сандуцци в Рим не поедут. Графиня будет рада, если вы соберете вещи и как можно быстрее покинете виллу.
Кровь бросилась художнику в лицо:
– Она могла бы сказать об этом сама.
– Я предложил ей свои услуги, – спокойно ответил Мередит. – Она – несчастная женщина и нуждается в помощи.
– Которую церковь с радостью ей окажет. Она же богатая женщина, если только я не ошибаюсь.
– Церковь готова помочь и вам, мистер Блэк…
– Катитесь вы к черту со своей помощью, Мередит. Мне от вас ничего не нужно, А теперь, не могли бы вы уйти? Я занят.
– Я вам кое‑что принес. Вас это может заинтересовать…
– Что же? Какой‑нибудь католический трактат?
– Не совсем, личные записи Джакомо Нероне. Не хотите ознакомиться с нами?
Против своей воли художник вытер руки и молча взял папку. Раскрыл ее, прочитал несколько страниц. Закрыл, посмотрел на Мередита.
– Зачем вы мне их показываете? – изменившимся голосом спросил он.
– Это очень важный документ – свидетельство духовных метаний человека, который, как и вы, потерял веру, а затем смог вновь обрести ее. Я думаю, эти записи вам помогут.
Николас Блэк уставился на него, затем рассмеялся:
– Помогут мне! У вас отличное чувство юмора, Мередит. Вы знаете, что наделали, не так ли? Благодаря вам меня выбросили из дома. Я лишился последнего шанса финансировать выставку, которая могла позволить мне утвердить мою репутацию в артистических кругах. Вы унизили мою, возможно, единственную, настоящую картину.
Мередит даже подался назад.
– Я не понимаю вас, мистер Блэк.
– Тогда я вам все объясню, монсеньор, – продолжил художник. – Как и все в этой проклятой деревне, вы убедили себя, что единственное мое желание – соблазнить Паоло Сандуцци. Я прав, не так ли?
Мередит кивнул, но не ответил. Художник отвернулся от него, оглядел залитые солнцем лужайки, цветочные клумбы.
– Дело в том, Мередит, что вы были бы правы, если бы речь шла о любом дне из моих последних пятнадцати лет. Но теперь все не так. Да, мне нравится мальчик. Но не в том смысле, что вы думаете. Я увидел в нем все то, чего недоставало мне самому, Я хочу взять его с собой, дать ему образование, сделать тем, кем не смог стать я – настоящим мужчиной, с мужским телом и умом, с мужской душой. Ради этого я подавил бы все свои плотские желания. Но вы же мне не поверите, не так ли?
– Я мог бы поверить, мистер Блэк, – не колеблясь, жестко ответил Мередит, – но вам это не по силам, во всяком случае, без особого благоволения господа нашего. Но как вам, неверующему, испросить его?
Николас Блэк ответил не сразу. Он смотрел на картину с Паоло Сандуцци, прибитым к оливе. Затем повернулся к Мередиту:
– Не могли бы вы уйти, монсеньор? Вы ничего не сможете сделать для меня.
И Мередит попятился, остро переживая свое поражение.
Ленч обернулся для Мередита мукой. В голове гудело, руки не слушались, каждый глубокий вздох отдавался резкой болью под ребрами. Пища не имела вкуса, вино горчило. Но он заставлял себя улыбаться и поддерживать беседу с графиней, которая, перестав бояться его, стала очень разговорчивой.
Николае Блэк за столом не появился. Он прислал со слугой записку с извинениями и просьбой подать еду ему в комнату. Графине хотелось знать, что произошло между ними, и Мередит, не вдаваясь в подробности, сказал, что разговор прошел на повышенных тонах, нелицеприятный, и мистер Блэк, скорее всего, слишком рассержен, чтобы присоединиться к ним.
После ленча Мередит поднялся наверх, чтобы полежать несколько часов. Лестница лучше любого доктора показала ему, сколь тяжело он болен. Каждая ступенька давалась ему с невероятными усилиями. Лицо и тело покрылись потом. Он едва мог дышать от боли в груди. Священник достаточно хорошо знал медицину, чтобы понять, что с ним происходит. Растущая опухоль и кровотечения сильно ослабили его организм, и теперь, как часто бывает у раковых больных, начиналось воспаление легких.
Одолев, наконец, лестницу, Мередит направился не к себе, но к комнате Николаса Блэка. Услышал, как художник ходит внутри. Но когда постучал, ответа не последовало, а повернув ручку, Мередит обнаружил, что дверь заперта. Он постучал вновь, подождал и ушел ни с чем…

Один в своей комнате, где солнечные лучи падали на картину с Паоло Сандуцци, Николас Блэк медленно погружался в отчаяние. Не оставалось ничего другого, как признать, что жизнь – загадка без ответа, и нет нужды в новых попытках разрешить ее.
В этот раз художник поставил на карту все: деньги, благосклонность графини, возможность возродить свою репутацию, надежду компенсировать то уродство, которым наградила его природа. Но теперь он знал, что играл, как всегда, мечеными картами, и они постоянно ложились против него. Природа, общество, закон, церковь – все они сговорились в стремлении лишить его самых простых радостей жизни. Его обчистили основательно, лишив всего, даже надежды. И некуда ему было идти, кроме как в тот мирок, откуда его уже выгнали смехом.
Церковь взяла бы Блэка назад, но за дорогую цену: смирение разума и воли, раскаяние, самоограничение. Суровые инквизиторы вроде Мередита вывернут его наизнанку, а затем погонят вперед, тряся перед носом морковкой вечного спасения. На это согласиться он не мог. Нельзя требовать от человека расплаты за все причуды сардонического Создателя.
Блэк подошел к столу, пододвинул к себе чистый лист бумаги, нацарапал три торопливые строчки и расписался. Затем взял мастихин, вернулся к мольберту и начал разрезать картину на мелкие кусочки.

Никогда ранее Мередит не испытывал столь жгучего стыда. Какими бы ни были прошлые грехи Николаса Блэка, сколь извращенной ни была бы его натура, и в нем‑таки сохранилось стремление творить добро. И искорку этого стремления следовало лелеять, чтобы раздуть в костер. Он же, своей последней жестокой фразой, залил ее ушатом воды. И прощения ему не было. Любое объяснение не могло расцениваться иначе, как лицемерие. Сострадание, которое он, казалось, обрел с помощью Джакомо Нероне, оказалось насквозь фальшивым. Он остался точно таким же, каким прибыл в Джимелло Миноре: пустым, лишенным человеколюбия, благочестия.
Мысль эта преследовала его и во сне, и осталась с ним, когда он проснулся. Выход был только один: извиниться за грубость и постараться вновь установить контакт с Блэком, который, должно быть, безмерно страдает.
Мередит встал, умылся, вышел в коридор и направился к комнате художника. Дверь была приоткрыта, но, когда он постучал, Блэк не отозвался. Священник распахнул дверь и вошел. Никого. Застеленная постель. Изорванная картина на мольберте.
Мередит двинулся к ней. Проходя мимо письменного стола, заметил лежащий на нем лист бумаги. Прочитал:
«Мой дорогой Мередит!
Я всю жизнь мирился с божественными шутками. Ваша – переполнила чашу терпения. На моем примере вы можете написать отличную проповедь насчет совета галилейцам: покайтесь и веруйте. Эту идею используют все проповедники.
Ваш Николас Блэк».
Мередит замер, уставившись на письмо Блэка. А затем в ужасе выбежал из комнаты, скатился по ступеням и поспешил к воротам, на ходу крича привратнику, чтобы тот открыл их. Старик‑привратник, еще окончательно не проснувшись, открыл ворота и протирая глаза, долго следил за сумасшедшим священником, бегущим по тропе к вершине холма.
Уже темнело, когда на вилле заметили отсутствие Блэка и Мередита. Их нашли рядом: Николас Блэк болтался на суку оливы, Блейз Мередит распростерся меж ее корней. Сначала казалось, что умерли оба, но Альдо Мейер прощупал слабый пульс у священника и послал за отцом Ансельмо. Пьетро, на машине графини, уже мчался в Валенту, в резиденцию епископа.

И вот пришел час, которого он боялся больше всего. Мередит пытался объясниться, не оправдаться, ибо он знал, что оправдания ему нет и, быть может, просто объяснить Богу, что произошло, как он допустил ошибку, не стремясь причинить вреда.
Но не Бог был рядом, а туман да молчание и доносящееся издалека эхо его собственного голоса.
…Я спал, знаете ли. Не знал, что он ушел. Побежал разыскивать его, а он уже висел. Не смог снять его, сил не хватило. Подумал, что он еще жив, и попытался молиться за него. Надеялся, что он услышит и присоединится ко мне в молитве. Но он не слышал. А потом я ничего не помню…
– Но Бог услышал и запомнил, – донесся из тумана знакомый, но далекий голос.
– Я потерпел неудачу. Хотел помочь, но не смог.
– Никто не может судить, неудача ли это, кроме Бога.
– Человек должен судить себя сам.
– А потом вверить себя милосердию божьему.
Туман начал рассеиваться, знакомый голос приблизился и, наконец, Мередит увидел склоненное лицо Аурелио, епископа Валенты. Мередит поднял исхудалую руку, и епископ зажал ее в своих.
– Я умираю, мой господин.
Лицо епископа осветила такая знакомая, братская улыбка.
– Как и должно человеку, сын мой. С достоинством и среди друзей.
Мередит чуть повернул голову и увидел их, стоящих у кровати. Анну де Санктис, Альдо Мейера, Нину Сандуцци, старика Ансельмо в сутане и епитрахиле на шее.
– Где мальчик? – едва слышно спросил он.
– С Розеттой, – ответила Нина. – Они дружат.
– Я рад.
– Вам нельзя много говорить, – обеспокоился Мейер.
– Это мой последний шанс… – Он посмотрел на епископа. – Николас Блэк… вы похоронили его по‑христиански?
– Кто я такой, чтобы отказать ему в этом? – ответил Аурелио, епископ Валенты.
– Я… я написал вам письмо.
– Я его получил. Все будет исполнено.
– Как апельсины?
– Наливаются соком.
– Вы должны… послать несколько штук его преосвященству… Они помогут ему понять. Подарок от меня.
– Пошлю обязательно.
– Не могли бы вы исповедовать меня? Я очень устал.
Аурелио, епископ, снял епитрахиль с шеи Ансельмо и положил на свои плечи. А когда остальные покинули комнату, склонился над Мередитом, чтобы узнать о его последних грехах.
А затем, отпустив ему грехи, позвал всех, и они стояли на коленях у кровати, пока отец Ансельмо причащал умирающего.
После причастия Мередит лежал с закрытыми глазами, сложив руки на груди, а по комнате шелестел шепот молитв за упокой его души. Молитвы давно смолкли, когда Мередит открыл глаза и отчетливо произнес:
– Я так долго боялся. Теперь все очень легко.
Слабая дрожь пробежала по его телу, голова упала на подушку.
– Он умер, – констатировал Альдо Мейер.
– Он с Богом, – эхом отозвался Аурелио, епископ Валенты.

Кардинал Маротта сидел за столом, на который секретарь только что положил утреннюю почту. Тут же стояла шкатулка из полированного дерева, а в ней лежали шесть золотистых апельсинов. В руках Маротты хрустело письмо его светлости, епископа Валенты. Письмо он перечитывал в третий раз:
«…К сожалению, должен сообщить Вам, что монсеньор Блейз Мередит умер вчера утром, в девять часов. Мне будет очень не хватать его. Я скорблю о нем, как о брате, каковым он стал для меня. Его отличали мужество, удивительная честность и человеколюбие, глубины которого не осознавал даже он сам. Я знаю, что его смерть – большая потеря для Вашего преосвященства и для церкви.
Перед смертью он попросил меня извиниться перед Вашим преосвященством за то, что он, но его словам, не смог справиться с порученным ему делом. В действительности это не так. Его расследование позволило пролить свет на жизнь и личность слуги божьего, Джакомо Нероне, и доказало святость Нероне, если не в каноническом, то в моральном смысле. Я все еще сомневаюсь, начинать ли официальный процесс о приобщении к лику блаженных, но у меня нет сомнений в добре, сотворенном Джакомо Нероне и почившим монсеньором Мередитом. Согрешивший священник вернулся к Богу, мальчик убережен от большой беды, несчастная женщина увидела путь к исцелению своих бед.
В житейском смысле это все мелочи. Но, с точки зрения нашей Веры, это великие дела, и в них я, по натуре скептик, ясно вижу перст господний.
Апельсины, которые я посылаю Вам, – последний подарок от монсеньора Мередита. Они из моего сада – первые плоды нового сорта, который завезен из Калифорнии. В следующем году, если будет на то божья воля, мы надеемся привезти новые саженцы для местных садоводов. Монсеньора Мередита очень заинтересовало это направление нашей деятельности, и, будь он жив, я думаю, он захотел бы принять участие в этой работе. Уже на смертном одре Мередит попросил послать вам эти апельсины. Сказал, я цитирую его слова: «Они помогут ему понять». Вашему преосвященству, несомненно, ясна символика.
Тело монсеньора Мередита лежит сейчас в церкви Джимелло Миноре и будет похоронено завтра, на вновь освященной земле, близ могилы Джакомо Нероне. Мессу отслужу я.
Я буду поминать монсеньора Мередита в своих молитвах, что, без сомнения, сделаете и Вы, Ваше преосвященство. Насколько мне известно, монсеньор Мередит раньше просил о том, чтобы его похоронили в церкви Вашего преосвященства в Риме. Причина изменения его решения представляет, как мне кажется, немалый интерес. В последнем письме ко мне, написанном за день до смерти, он говорит: «Рим далеко, и здесь, впервые, я почувствовал себя человеком и священником».
И я стыжусь мысли о том, что многие из нас прожили дольше, но сделали куда меньше.
Ваш брат во Христе,
Аурелио+
Епископ Валенты».
Его преосвященство положил письмо на стол, откинулся на высокую спинку стула, задумался. Похоже, он стареет. Или слишком долго жил в Риме. Он не мог ни прочесть письмо, ни понять человека.
Умер совсем не тот человек, которого он посылал в Валенту, сухого педанта, с сердцем, покрытым густым слоем библиотечной пыли.
И епископ, написавший первое письмо с просьбой прислать адвоката дьявола, не был нынешним Аурелио, с острым умом и ироничной речью.
А может, они были теми же, и только он изменился – еще одна жертва опасностей, подстерегающих принцев церкви: гордости, власти, слепоты, холодности. Христос говорил о церковниках, но не о кардиналах. Даже в самом этом слове содержался определенный намек – Corde, дверная петля, – словно они те петли, на которых подвешены райские врата. Петлями они могут быть, но петли эти – ненужные куски металла, если они не укреплены в живой плоти церкви, основа которой – бедные, униженные, невежественные, грешащие и любящие, забытые принцами, но не Богом.
Мысль эта встревожила его, и он напомнил себе вернуться к ней вечером. Днем же предстояло заниматься другими делами. Маротта достал из кармана маленькую записную книжку в кожаном переплете и написал под датой следующего дня: «Вспомнить в мессе… Мередит».
Затем убрал книжку, быстро просмотрел остальную корреспонденцию и попросил секретаря вызвать машину. Часы показывали 10.45. Вторая пятница месяца, в этот день префект святой Конгрегации ритуалов встречался с Его святейшеством Папой, чтобы обсудить, среди прочего, приобщение к лику блаженных и канонизацию слуг божьих.